Ты поишь и вечером и утром
Своего коня в реке Ситнице,
Покажи, где бродят через реку,
Чтобы мне с конем не утопиться!»
Старый дервиш дав ответил бану:
«Страхинь-бан ты, ясный сокол сербский,
Для Тебя и для коня такого
Всюду броды, всюду переходы!»
Бан махнул и перебрел Ситницу,
И помчался по Босову полю
К той горе, где был шатер широкий
Сильного турчина Влах-Ажи.
Бан далёко, солнышко высо́ко,
Осветило все Косово поле
И полки несметные султана.
Вот тебе и сильный Влах-Алия!
Про́спал ночь он с бановича любой,
Под шатром, на Го́лече-планине;
Уж такой обычай у турчина –
Поутру дремать, как встанет солнце:
Лег-себе, закрыл глаза и дремлет.
И мила ему Страхиньи люба:
Головой в колени в ней склонился,
А она его руками держит,
И глядит на поле на Косово,
Сквозь шатер растворенный широко,
И рассматривает силы рати,
И какие там шатры у турок
И какие витязи и вони.
На беду вдруг опустила очи,
Видит – скачет мо́лодец удалый,
По Косовскому несется полю.
И рукой она толкнула турка,
По щеке его рукою треплет:
«Государь мой, сильный Влах-Алия!
Пробудись и подымись скорее:
Неподвига, чтоб те ног не двигать!
Подпоясывай свой литый пояс,
Уберись своим оружьем светлым:
Видишь, едет к нам сюда Страхиньич,
Страхинь-бан из маленького банства:
Голову тебе отрубит саблей,
А меня он увезет с собою,
Выколет живой мне оба ока!»
Вспыхнул турок, что огонь, что пламень,
Вспыхнул турок, сонным оком глянул
И в глаза захохотал ей громко:
«Ах, душа, Страхиньича ты люба!
Эк тебе он страшен, твой Страхиньич!
Днем и ночью только им и бредишь!
Знать, душа, как и в Едрен уедем,
Он пугать тебя не перестанет!
Это, видишь, люба, не Страхинья,
Это, люба, делибаш султанский:
Чай, ко мне самим султаном послан,
Либо царским визирем Мехмедом,
Чтобы турок я у них не трогал:
Всполошились визири царёвы,
Испугались видно ятагана!
Ты не бойся, коли я отсюда
Покажу дорогу делибашу –
Саблею его перепояшу,
Чтоб еще ко мне не посылали!»
Но ему подруга-люба молвит:
«Государь могучий Влах-Алия!
