Так обманем всех людей турецких
И отыщем моего злодея,
Сильного турчина Влах-Алию,
Что меня так тяжко разобидел.
Мне шурья против него помогут,
А один я там как-раз погибну,
Одного меня как-раз поранят!»
Как услышал Юг-Богдан те речи,
Вспыхнул гневом, зятю отвечает:
«Страхинь-бан мой дорогой и милый!
Не проспался видно ты сегодня,
Что детей моих с собою просишь,
Чтоб вести их на Косово поле,
Чтобы их перекололи турки!
Не хоти и поминать про это!
Не идти им, Страхинь-бан, с тобою,
Хоть бы дочь мне вовсе не увидеть!
Что ты, бан, с чего так расходился?
Знаешь ли ты, или ты не знаешь,
Коли ночь она проночевала,
Ночь одну проночевала с турком,
Так тебе уж в любы не годится:
Сак Господь убил ее и проклял!
Брось ее, покинь на басурмана!
Отыщу тебе невесту лучше,
Пьян напьюся у тебя на свадьбе,
Буду век приятелем и другом,
Но детей не отпущу с тобою!»
Закипел Страхинья, разгорелся,
Закипел он с горя и досады,
Но ни слова не сказал Богдану,
Никого не по́звал и не кликнул,
Сак пошол и отворил конюшню,
Своего коня оттуда вывел,
Ух, как оседлал его Страхинья!
Ух, как подтянул ему подиругу!
Как взнуздал его стальной уздою!
Тут на улицу коня он вывел,
К каменному подошол приступку
И махнул в седло единым махом.
На Юговичей потом он глянул,
А Юговичи в сырую землю;
На Неманича потом он глянул,
Что Страхинье свояком считался,
И Неманичь во сырую землю.
А как пили с ним вино и водку,
Все как путные они хвалились,
Все хвалились и божились зятю:
Перед Богом, бан ты наш Страхинья,
Все возьми, и нас и нашу землю!
А теперь, как со двора поехал,
Нет ему товарища и друга,
На Косовское идти с ним поле.
Горькой бан один-одним остался,
И один пускается в дорогу,
едет прямо Крушевецким полем,
И когда пол-поля переехал,
На город еще он оглянулся:
Что не едут ли шурья позади?
Что не жалко ли его им стало?
Но никто позадь его не ехал.
Тут увидел бан, что ни откуда
Помощи в беде ему не будет,
И взбрело Страхиньичу на мысли,
Что с собой в дорогу пса он не взял,
