Нарек Осипян – Нарберд (страница 2)
Голос хриплый, резкий. Он обернулся.
Мужик в рваном панцире, с щитом, иссечённым ударами, смо-трел на него, как на идиота.
«Ты чего застыл? Персы уже идут!»
«Персы?!»
6
Он рванул головой в сторону.
Долина перед ним была усеяна трупами.
Не в кино. Настоящими. Кишки, отрубленные руки, лужи кро-ви, чёрные от мух. Кто-то ещё кричал, держась за вспоротый жи-вот.
Его вырвало.
«Что за… где я…» – он заикался, падая на колени.
«Вставай, тряпка!» – кто-то ударил его по плечу. «Или хочешь, чтобы тебя добили, как собаку?»
Он поднял глаза.
На холме, в клубах пыли, двигалась стена щитов.
Блеск железа. Рёв труб. Топот.
«Это… армия.»
Он сейчас умрёт.
Мысли метались:
«Это сон? Галлюцинация? Я ударился головой?»
Но боль от ушиба, запах пота, хрип собственного дыхания – всё было слишком реально.
«Щиты!» – закричал кто-то.
Он схватил свой – тяжёлый, обтянутый кожей, с железным ум-боном посередине.
«Копья!»
У него был меч. Инстинктивно бросил его и поднял первое по-павшееся копье с земли. Окровавленное, как и всё вокруг.
Он не умел держать копьё.
7
«Эс инч э катарвум…» (Всё ещё не веря в происходящее).
Первая шеренга персов уже бежала вниз по склону.
Он понял, что сейчас увидит смерть в лицо.
И тогда…
Он вспомнил деда.
Старик, ветеран Арцаха, когда-то рассказывал ему про свои бои.
«Страх – он как волна. Если сопротивляться – утянет на дно. Надо пропустить сквозь себя. И тогда… ты свободен.»
Он вдохнул.
И закричал в ярости.
Потому что если уж умирать – то не трясущейся жертвой, а армянином. Так учил его дед.
Персы налетели, как буря.
Он даже не понял, как его копьё вонзилось в чей-то живот.
Мир сузился до ударов, криков, крови в глазах.
Он не хотел этого. Но он дрался. Потому что другого выбора уже не было.
На время забыл кто он и откуда.
А когда всё кончилось – он сидел на трупе врага, дрожащими руками вытирая меч, и думал:
«Боже… как же здесь воняет смертью.»
– Неплохо для первого раза, – раздался знакомый голос.
Он резко поднял голову. Перед ним стоял тот самый воин – из сна у костра. Те же пронзительные глаза, та же ухмылка. Только
8
теперь его хитон был забрызган кровью, а в руке он держал окро-вавленный топор.
– Ты… – он попытался встать, но ноги подкосились. – Я тебя знаю. У костра…
Воин хмыкнул, садясь рядом:
– Костер? Сегодня утром мы с тобой пили вино у реки перед маршем. Ударили тебя по голове, что ли?
Он замер. Никто, кроме него, не помнил тот разговор.
– А браслет? – вырвалось у него. – С орлом…
Воин нахмурился, схватил его за запястье:
– Ты действительно стукнулся. Этот браслет ты носил с дет-ства. Наш жрец сказал, что он из метеоритного железа. – Потом вдруг прищурился: – Хотя… ты сегодня странный. Отдохни!
– Жрец?
Где-то закричал командир, зовя строиться. Воин встал, хлопнул его по плечу:
– Идем, Ваграм. Персы отступили, но ненадолго.
Он смотрел вслед уходящему воину. Имя. Тот назвал его име-нем. Рука инстинктивно полезла в карман – ничего. Ни телефо-на, ни других следов из его времени. Только грубая шерсть туни-ки и холодная рукоять меча.
«В строй!» – крикнул командир, и он автоматически встал в шеренгу, как будто делал это всю жизнь. Тело помнило движе-ния, которых разум не знал.
Вечером, когда разбили лагерь в дубовой роще, им объявили: персы получили подкрепление и ударят на рассвете. Он сидел у походного костра, слушая, как ветер шевелит листья, и вдруг окончательно осознал – это не сон. Слишком подробно всё. За-пах влажной земли после дождя. Боль в растянутом плече…
9
«Ты сегодня молчалив, Ваграм,» – сказал сосед по лагерю, протягивая деревянную чашу с похлёбкой.
Он взял чашу, почувствовав тепло. «Просто думаю.»
«О чём? О завтрашнем бое?»
«О времени.» Он посмотрел на свои руки – мозолистые, в ца-рапинах. «Как одна ночь может изменить всё.»