Наоми Новик – Золотые анклавы (страница 47)
Несомненно. Разница заключалась только в стенке. У меня ее не было. Мне приходилось одновременно удерживать ману и совершать действие, пользуясь лишь собственным телом и разумом. Я не могла передать ни крохи маны кому-то другому, чтоб тот сделал всю грязную работу; я не могла сказать себе, что выполняю чье-то желание, а если я этого не сделаю – сделает другой. Каждый раз я смотрела в лицо собственному эгоизму. И мне это не нравилось. Стена, в конце концов, возникла не просто так.
Кто поручится, что они не поступили бы мерзко, будь у них шанс? Вероятно, они бы просто сказали себе, что другие делают ту же мерзость, а значит, все нормально. Но я заставила себя взглянуть в их лица, увидеть слезы и ужас и предоставить им выбор – единственный, какой мне пришел в голову.
– Я не позволю вам совершить убийство, – сказала я. – Даже если мне придется обрушить анклав вместе со всеми нами. Я сделала это с Шоломанчей, и я сделаю это здесь. Вы меня не остановите.
Мой голос эхом отдавался от стен и прокатывался по залу, особенно гулко звуча в вынужденной тишине. Никто ее не нарушал. Я указала на кирпичи, на эту ужасную тяжесть.
– Если вы их уберете, я попробую спасти ваш анклав. Не знаю, что из этого получится. Но если вы отдадите ману мне, вместо того чтобы использовать ее для убийства, я попытаюсь.
Напряжение спало, и люди принялись переговариваться, оборачиваясь к соседям. «А вы знали, а я нет, я ничего не знал». Все твердили эту полуложь. Мне она была отвратительна, и в то же время я на нее надеялась. Искренне ее приняв, люди могли согласиться со мной и испробовать другой способ.
Но один из членов совета резко сказал:
– Мы отпустим Гуо И Лю, и ты уйдешь…
– Нет! – Мой крик отразился от стен комнаты, и звуки окружили пекинца, словно стая волков. Он замолчал. – Других вариантов у вас нет. Не ищите третий путь. Я не позволю проделать это ни с Лю, ни с кем-либо еще. Если вы не желаете, чтобы я попыталась спасти ваш анклав, – сбросьте все кирпичи в сточную трубу и бегите.
– Бóльшая часть маны – наша, – произнесла женщина средних лет, по сравнению с остальными еще молодая. – Мы взяли ее, чтобы помочь Пекину, а не только для строительства собственного анклава. Мы не намерены дарить им многолетний труд всего нашего клана…
– Вы взяли многолетний труд всего вашего клана и воспользовались им, чтобы создать чреворота, поэтому закройте рот! – велела я, однако это была лишь вспышка ярости, вырвавшейся на поверхность бурлящего котла; настоящий ответ должен был звучать иначе. – Ладно. Если пекинцы не отдадут вам вашу ману, пусть, по крайней мере, предложат хорошие условия.
Это тоже был слив эмоций, но хотя бы полезный; почти целую неделю, пока Лю сидела запертая, в одиночестве ожидая своей участи, они обсуждали важные моменты: например, сколько кресел в совете отдать пекинцам, а сколько – новопришедшим, кого поселить в самых удобных частях анклава, кто будет распоряжаться вакансиями… И я перевела разговор на привычные рельсы, заодно отменив половину трофеев, из-за которых они ругались.
Они торопливо засовещались, сгрудившись кучкой и понизив голос, но тут в зале поднялся парень, который вместе с нами тренировался на полосе препятствий, один из выпускников-пекинцев, по имени Цзяньюй. Он присоединился к нам одним из последних, и даже не потому, что боялся моих тайных замыслов, а потому, что мы действовали не по правилам, к которым он всегда питал горячую любовь. Даже когда Цзяньюй наконец вышел на полосу препятствий и преодолел ее в тесном дружеском кругу (насчитывавшем пятьсот человек), он пожаловался нам с Лю, что наша тактика противоречит пособию для выпускника (к тому времени уже несколько месяцев совершенно бесполезное). Мы мрачно покосились на Цзяньюя, и другие ребята из пекинского анклава спешно увели его, устало вздыхая… И вот теперь он встал и твердо сказал:
– Если придется потесниться, я отдам собственное место. Пусть только Сянь поможет Пекину.
Сидящая рядом мать в тревоге цеплялась за него… но тут же поднялись еще девять человек – остальные выпускники-пекинцы – и сказали то же самое. А потом словно из бутылки вылетела пробка: в зале начался хаос. Пекинцы вставали, подходили к представителям клана Лю и заговаривали с ними; пекинцев было почти втрое больше, и вряд ли место нашлось бы для всех.
Если, конечно, от моей попытки анклав не рухнет. Но если бы мне дали шанс попробовать, я бы не стала об этом слишком задумываться. Другого способа я не видела. Я говорила серьезно – я не могла уйти отсюда, зная, что они убьют кого-нибудь другого; но уйти, став разрушительницей миров, я тоже не могла. Если мне суждено обрушить пекинский анклав, если я должна выполнить хотя бы этот пункт из списка – что ж, значит, список на том и закончится. Наверное, это было не лучшее решение; Лизель назвала бы меня идиоткой. Если все остальные анклавы я собиралась пощадить – почему бы просто не уйти, вместо того чтобы самой бросаться в яму? Но – да, я предпочитала быть идиоткой, потому что больше ничего не могла сделать. Я всю жизнь старалась
Члены совета перестали торговаться и с тревогой смотрели на остальных волшебников, чувствуя, что теряют бразды правления. А значит, некому было повернуться ко мне и сказать «Ладно, мы согласны, давай». Но тут из ямы донесся слабый скрежет – диск немного приподнялся. Я снова ухватилась за кирпич, и мне удалось его поднять – не без труда, не как обыкновенный кирпич, но, по крайней мере, он казался сделанным из свинца, а не из космической материи, и я, поднапрягшись, его сбросила, а за ним другой. От грохота все подскочили, а я продолжала трудиться, вышвыривая кирпичи один за другим, и они становились легче и легче. Наконец мама Лю тоже смогла поднять кирпич; затем на помощь пришли Цзяньюй и остальные выпускники, и родственники Лю, и мы полностью расчистили диск, и я его коснулась…
На мгновение мне захотелось остановиться. Я не могла прочесть в сумраке надпись на диске, но чувствовала ее пальцами; если они зашли слишком далеко, если причинили Лю непоправимый вред… когда я сниму крышку, она умрет. А я дала им слово, поэтому, даже если она будет лежать внизу раздавленная, окровавленная, умирающая, мне придется помочь ее убийцам. Мне все равно придется спасти их анклав.
Тут я перестала медлить и отшвырнула крышку в сторону, как метательный диск, с такой силой, что он врезался в стену; родители Лю закричали и потянулись к дочери – она лежала на дне цилиндра, обнаженная, в позе эмбриона, крепко связанная кожаными ремнями, которые были испещрены рунами. Я ощутила приступ тошноты, вспомнив, что в сердцевине убитых мною чреворотов видела чье-то изувеченное тело. Я-то думала, что это останки какого-нибудь малефицера вроде Джека, только более успешного, который высасывал жертв досуха, пока наконец не превращался в чудовище, чтобы вечно питаться чужими жизнями. Я боялась стать такой же.
Но там, в вечном заточении, могла оказаться Лю, милая тихая Лю, которая имела дело с малией только ради спасения маленьких кузенов и отреклась от нее при первой же возможности. Руки ее обхватывали туловище, и лежащая сверху кисть была раздроблена; бедра и плечи казались вывернутыми, а там, где ремни стерли кожу в кровь, виднелись ужасные синяки. Когда родители сняли с головы Лю капюшон, я увидела у нее на губах кровь. Лю лежала с закрытыми глазами. Но она дышала – и продолжала дышать.
Когда ремни перерезали, Лю слабо застонала, и из амфитеатра тут же выскочили полдесятка целителей; они наложили на нее полдесятка быстрых заклинаний – как будто вкололи морфий и надели кислородную маску; следуя их указаниям, мы опустили руки в цилиндр и дружно ее подняли. Кто-то превратил одно из кресел в амфитеатре в носилки. Как только Лю положили на них, Сяо Цинь выбрался из ее кулака и потянулся маленькими лапками ко мне. Я взяла его и, плача, прижала к щеке.
– Она бы не хотела, чтоб ты погиб, – сказала я.
Он пискнул, вывернулся у меня из рук и прыгнул на носилки.
Мать оставалась возле Лю, а отец на мгновение повернулся ко мне. Глаза у него были влажные, губы неопределенно шевелились, словно он не знал, что сказать, а потом он перестал подбирать слова, сложил руки и благодарно поклонился. Я сделала то же самое, вероятно нарушив этикет, но мне было плевать. Значение имела только Лю, и она, к счастью, выжила и обрела свободу.
Когда папа Лю выпрямился, вся комната вокруг нас слегка заколыхалась, как корабль в бурном море.
– Уносите ее отсюда! – велела я, а потом повернулась к разбросанным по полу кирпичам и уставилась на них. Нельзя сказать, что я совсем растерялась. Первая половина сутр, если коротко, представляла собой инструкцию по созданию примерно таких кирпичей, точнее камешков, и стоимость каждого равнялась примерно годовому запасу маны. Но суть была той же: строительный материал. Конечно, сейчас эту часть можно было пропустить, тем более что сам процесс создания камней занимал неделю. Потратить столько времени мы не могли.
Вторая часть сутр – которую я знала гораздо хуже, чем первую, – подробно объясняла, каким образом надлежит осторожно открыть кроличью нору, ведущую из реального мира в пустоту. Это занимало три дня. Опять-таки мы уже находились в пустоте. И наконец, последние три страницы, которые я несколько раз бегло просмотрела, были посвящены великому завершающему этапу (берешь все камешки и включаешь их в сложный процесс, сплетая заклинания воедино, чтобы создать основание анклава).