Наоми Новик – Золотые анклавы (страница 46)

Я не знала, что делать – за исключением того, что я могла сделать. Я могла стереть этих магов с лица земли небрежным движением руки как мелких докучливых насекомых. Я могла поступить с ними так, как они собирались поступить с Лю, – размолоть их кости в кашу, чтоб они корчились и вопили. Я могла лишить их разума и превратить в послушных рабов вроде тех, кто находился в другой комнате. Тех, кто передал им Лю, чтобы из нее сделали жертву жестокого ритуала.

Но вместо этого я повернулась к стене с заслонкой. Она была каменная, поэтому мое римское заклинание не сработало бы. Впрочем, мы находились внутри анклава, и эта стена, едва держащаяся на месте, представляла собой вымысел, ширму для тех, кто прятался за ней, с той стороны и с другой, укрываясь друг от друга и от творимого ужаса.

– A la mort, – сказала я – и стена перестала существовать.

Мать Лю протестующе вскрикнула. За стеной оказалось огромное помещение, размером почти с конференц-зал; оно было полно магов, сидящих маленькими организованными группами. Несколько человек ждали своей очереди к штамповальному артефакту, который делал кирпичи – очевидно, их создавал не один волшебник, а восемь-десять.

Члены совета перестали распевать заклинания, как будто мой нелепый поступок их изумил; волшебники по ту сторону замерли в замешательстве. Они все были аккуратно рассажены по скамьям амфитеатра. Идеальный расклад для того, чтобы сделать что угодно и с кем угодно.

Я сжала кулаки и применила маленькое дурацкое заклинание-принуждение, которое сочинила в детстве и которым в конце концов перестала пользоваться, потому что каждый раз мама деликатно его распутывала, прежде чем я успевала чего-либо добиться от жертвы, а затем усаживала меня и проводила долгую беседу, объясняя, почему нельзя силой принуждать людей к повиновению. Подозреваю, всем этим кретинам недоставало именно такой беседы.

– Встань, если я поставлю, ляг, если положу, делай, как я скажу, и чего я хочу, то и получу, – проговорила я (настоящий шедевр, что и говорить) – и направила заклинание на них, вложив в него массу нью-йоркской маны, а затем добавила по-китайски: – Остановитесь и послушайте меня, если не хотите, чтобы я вас всех поубивала! – Я сказала это абсолютно искренне, а поскольку они тоже не хотели умирать, их личная заинтересованность усилила действие моего заклинания. Все замерли, и воцарилась полная тишина; даже обычное шуршание одежды и слабое покашливание на заднем плане затихли. Я сделала глубокий вдох и указала на цилиндрообразную яму. – Вы посадили в эту штуку живое существо – человека, который доверял вам и хотел помочь, – и медленно его убиваете. Вы все. Все. Чтобы выстроить себе анклав. Вот что вы кладете в его основу. Пытку, боль, предательство и… – Я замолчала. Я собиралась сказать «убийство», но внезапно поняла, с мучительной и тошнотворной ясностью, что именно убийство на повестке дня не стояло. Ну разумеется. «Бессмертие, вечная жизнь, долголетие». – Чреворот, – выговорила я.

Это слово прозвучало тихо и слабо, но в тишине отдалось так, словно я бросила камень в глубокий колодец.

– Вы творите чреворота.

И все стало ясно. Крошечные прорези в нижней части цилиндра, чтобы вытекала жидкость. Решетка, к которой привязали четырех человек, скрученных, беспомощных, чтобы они не могли защититься от голодного новорожденного чудовища. А потом оно провалится сквозь решетку и будет переваривать первую трапезу. Очень ловко. Никто ведь не хочет, в конце концов, чтобы чреворот развернулся и напал на членов совета. Труба наверняка выходит на поверхность где-то во внешнем мире, может быть, на пекинской улице; там чревороту предстояло тайком охотиться на городских магов-одиночек, бедолаг, которые льнули к анклаву в поисках работы.

Как только я поняла, что они делают, я поняла и причину. Чреворот забирал все. Он извлекал собранную ману, в том числе ту, что возникала в ходе отчаянных и безуспешных попыток отбиться, – и продолжал терзать жертву вечно. Он не просто получал тебя и твои муки – он брал авансом всю ману, которую производила твоя агония. А маги нуждались в приливе маны, чтобы выстроить анклав… потому что последний этап нужно преодолеть одним рывком, и сделать это должен человек.

Я заметила это еще давно, обнаружив в сутрах Золотого Камня фразу «единое дыхание, взывающее к пустоте». Круг волшебников ничего бы здесь не сделал – только один заклинатель, убеждающий пустоту в том, что конкретно этот кусок зафиксирован и прочен, пусть даже пустота представляет собой нечто прямо противоположное и стремится быть ничем и одновременно всем. В это убеждение следовало вложить массу маны.

Я не обратила особого внимания на то, что прочла, решив, что это не моя забота. Моей заботой было не ошибиться в двадцати шести различных заклинаниях, комбинируемых в процессе. Вот над чем я трудилась, вот что старалась выучить. Как только знания надежно улягутся в моей голове, просто дайте мне побольше маны и не мешайте – и я быстренько смастерю вам анклав.

Но разумеется, для любого другого волшебника в мире это стало бы огромной проблемой. Неудивительно, что сутры сгинули. Тот древний маг, который их написал – который странствовал по Индии, создавая первые на свете анклавы, – был, как и я, сущностью третьего уровня, ну или, во всяком случае, человеком, способным в одиночку нанести величественный последний штрих. Хотя он все записал для потомков, толку в этом не было: никто не смог бы воспользоваться его рецептом.

Впрочем, другие волшебники все равно страстно желали возводить анклавы. Пурохана доказал, что анклав построить можно, поэтому, усвоив общую идею, они принялись экспериментировать, и наконец какой-то умный и злобный сукин сын нашел решение, способ протащить достаточное количество маны через одного человека, направив всю энергию в одну конкретную точку. Увы, у процесса оказался неприятный побочный эффект, но что делать. Мерзкого чреворота можно прогнать, и пусть сам о себе заботится. И чревороты заботились о себе, пожирая чужих детей, а внутри аккуратных новеньких анклавов не было слышно их воплей.

По лицу у меня текли слезы. Никто не сказал ни слова, но целый амфитеатр лиц смотрел на меня с ужасом, негодованием и отвращением. Я слышала собственное рваное дыхание, хриплым эхом отдающееся от стен, смешиваясь с чужим дыханием. Так издалека слышно приближение чреворота, полного человеческих голосов.

Чреворот – самое страшное, что может случиться с магом. Это чудовище, при мысли о котором мы просыпаемся в ужасе. Наверняка каждый волшебник, сидящий в этом огромном амфитеатре, в свое время выбрался из Шоломанчи, пробежав мимо Терпения и Стойкости и чудом избежав бесконечного ада. Все они знали, что здесь вот-вот произойдет нечто очень скверное, что Лю умрет – но не сознавали, насколько скверное. Конечно, они себя убедили: это всего одна смерть, одна жертва ради общего блага. Может быть, бросали жребий – типа все по справедливости.

А восемь человек в другой комнате – которые не смели взглянуть мне в глаза, потому что все прекрасно понимали, – рассказали себе другую историю, как Офелия. Историю, которую члены совета в каждом анклаве повторяли тысячи лет подряд с того самого раза, когда в основание анклава впервые положили смерть, а не золото. Они внушили себе, что совершить что-то ужасное на благо остальных – их долг. Их боль, их бремя… как если бы они проявили небывалое благородство, сделав то, на что не решалась эта слабонервная публика.

Мне хотелось истребить их всех. Но ведь это были самые обычные люди. Те, кто сидел в зале, были не хуже членов анклавов, которых я знала в школе, а они, в свою очередь, не хуже любого школьного неудачника, с той разницей, что они родились в анклаве и не выбирали свою судьбу – по крайней мере, не так, как все остальные. Члены анклавов появлялись на свет в анклаве, а неудачники – за его стенами, и я, похоже, была единственной одиночкой на свете, которая добровольно решила не входить в анклав.

Этот выбор мне не нравился. Я долго его избегала. Так решила мама, и я знала, что, по сути, это было решение заботиться обо всех Филиппах Вокс и Клэр Браун на свете, даже об Офелиях; о злых и несчастных людях, которые не заслуживали прощения, – потому что в противном случае никто его не заслуживал.

Если бы мама не приняла именно такое решение – если бы она кого-то не простила, если бы отказала в исцелении и заботе человеку, которого сочла слишком дурным, – в худшем случае, он бы ушел от нее больным и отчаявшимся. Но лично я выбирала между тем, чтобы простить этих ужасных людей, – и тем, чтобы выжечь весь мир дотла. Потому что анклавы, выстроенные за последнюю тысячу лет, были созданы именно так. Мама сказала: «Анклавы строят с помощью малии» – и не ошиблась. Если я намеревалась уничтожить пекинский анклав – что мешало мне продолжить? Пекинцы вряд ли хуже лондонцев, горячо благодаривших меня за убийство чреворота возле их ворот. Хотя однажды они сами создали свое чудовище и выпустили его в мир.

Так почему бы не вернуться в Лондон и не разнести тамошний анклав, вместе со всеми его обитателями – мужчинами, женщинами и детьми? Почему бы не отправиться после этого в Нью-Йорк и не дать себе волю там, сея смерть и разрушение – точь-в-точь как запланировано? Только потому, что я не видела лично их ритуала, потому, что они не выбирали в жертву моих друзей? Значит, я такая же, как эти люди в амфитеатре, спрятавшиеся за стенкой?