Наоми Новик – Золотые анклавы (страница 49)

Цзаньюю тоже приходилось трудно, но, несмотря на это, он подступил чуть ближе, чтобы мне не приходилось тянуться. От напряжения он весь дрожал, стиснув зубы. Тут одна из наших выпускниц, стоявших позади него – кажется, ее звали Сяо Цзяо – сказала по-китайски:

– Удвоить! Нужно удвоить!

И, когда он вручил мне очередной кирпич, она не отдала ему следующий, а шагнула вперед, шатаясь от тяжести, и позволила Цзаньюю взяться за другой конец.

Они вместе поднесли его ко мне, и действительно так было удобнее: я нацелила кирпич в пустое место между двумя другими и заполнила брешь. Цепочка колыхнулась и медленно двинулась вперед, сжимаясь; в нее вставало все больше людей. Сяо Цзяо настойчиво поманила стоящего за ней мужчину, и очередной кирпич ко мне поднесли уже трое.

К концу работы в цепочку встали все. Последние кирпичи не столько передавали, сколько несли над толпой, поддерживая их десятками рук. Люди набились в узкий проход; вместе со мной в тесной комнатушке стояли человек тридцать, и даже члены совета присоединились к работе, но кирпича все равно могло коснуться только ограниченное количество. Кто-то в дверях ахнул; сразу трое упали на колени, и кирпич, выскользнув у них из рук, пропал в пустоте. В разные стороны побежали похожие на паутину черные линии. Один мужчина завопил, схватившись за ногу, рассеченную трещиной; все его тело двигалось, а отрубленная часть – нет: она просто стояла на месте, отделенная от туловища, а потом перестала существовать.

Прерывать заклинание было нельзя, поэтому я ничего не могла сказать; но я ухватилась за Сяо Цзяо и принялась энергично указывать на стены комнаты. Она поняла меня и крикнула:

– Валите стену!

Ее то ли не поняли, то ли просто перестарались, но в считаные мгновения все стены вокруг нас рухнули: люди бросились в два дома, расположенных по обе стороны тайной комнаты, и пробили в боковых стенах здоровенные дыры. Толпа теснилась вокруг меня так плотно, что мне уже почти не нужно было брать оставшиеся кирпичи в руки. И хорошо, потому что они сделались почти неподъемными даже для меня. Очередной кирпич я просто занесла над пустым местом – и он, выскользнув у меня из рук, пролетел несколько сантиметров и со стуком улегся. На нем отчетливо виднелись следы моих потных пальцев. Сяо Цзао не дала мне потянуться за новым кирпичом – она повернулась и бешено замахала руками, приказывая всем придвинуться ближе и встать вокруг отверстия.

– Все вместе, давайте последние! – крикнула Сяо Цзяо, и конечно, она была права: кирпичи становились все тяжелее, и, беря их один за другим, я не смогла бы довести дело до конца. Вот почему золотые анклавы не бывали большими: даже сущность третьего порядка не могла в одиночку выстроить основание, способное удержать вес современных небоскребов и линий метро.

Вместо этого я стала в центре круга, чтобы никому не мешать. Сутры полетели за мной, и я произносила заклинание, пока вокруг меня все пели: «сан», «ер», «йи». Когда я проговорила завершающие слова, люди одновременно положили кирпичи, завершив последний круг и разбив вдребезги остатки старого диска.

Анклав задрожал, и трещины начали разрастаться так, что все вокруг застонало. Я не знала, что делать дальше – я дошла до последней части заклинания, до последней страницы с золотым бордюром, до последней строчки комментария. Книга больше ничего не содержала, кроме послесловия: писец пространно благодарил своих покровителей, которые дали ему место в багдадском анклаве после того, как всю его семью истребили злыдни. Это так меня взбесило, что завершающие страницы я прочитала только раз.

Но как только я закончила заклинание, они стали переворачиваться; открылась самая последняя страница, на которой простыми черными чернилами была написана одна-единственная строчка, как будто писец скопировал ее и даже не удосужился украсить, потому что не счел частью заклинания. Я никогда раньше ее не читала и не переводила, но она была просто элементарной и даже отдаленно не напоминала надпись на диске. В ней не шло речи о бессмертии и постоянстве, тем более о насилии; она содержала просьбу, тоскливый зов – «пожалуйста, оставайся на месте, пожалуйста, будь нашим убежищем, нашим домом, будь любимым». Я пропела ее на санскрите, а потом наспех перевела на китайский и произнесла вслух – очень настойчиво.

Все обмякли, тяжело дыша и цепляясь друг за друга. Люди стояли, закрыв глаза или устремив взгляд в землю, – они старались не смотреть на распахнувшиеся вокруг ужасные трещины. Но из другой комнаты, через проулок – там, где Лю пытались убить, – до меня донесся тонкий голос, слабый и прерывистый. Лю отозвалась, и другие присоединились к ней, подхватывая заклинание, – слова немного изменялись, передаваясь от одного к другому, как в детской игре, но это было не важно: смысл оставался прежним, и все просили об одном и том же. Когда заклинание пронеслось по толпе – когда все его подхватили, – я повторила его вместе с остальными, и золотой свет пробился через незакрепленные кирпичи, как раствор соединяя их в единую круглую мозаику. Он достиг внешнего круга и внезапно брызнул в разные стороны, заполняя и заживляя черные трещины; красные фонари зажглись по всему переулку, осветив верхние этажи домов, и, замигав, внезапно появилась неоновая вывеска метро, и включился свет на лестнице, ведущей вниз.

Книга захлопнулась, и я едва успела поймать ее в воздухе; вместе с ней рухнула я сама – не потому, что сутры внезапно потяжелели, но потому, что внезапно ноги отказались мне служить. Все вокруг, пьяные от облегчения, плакали, смеялись, обнимались, поняв, что они не умрут и что их дом не рухнул. Люди выбегали обратно в проулок, чтобы разыскать родных и друзей. Они танцевали и радовались, как на большом празднике; кто-то даже начал запускать фейерверки.

Сидя со скрещенными ногами на неподвижных кирпичах, я обхватила книгу обеими руками, склонила голову, прижимая сутры к себе, и прошептала «Спасибо». Я благодарила книгу, писца, Пурохану, мироздание – за то, что мне было позволено совершить это вместо разрушения и убийства, для которых меня предназначила судьба.

И тут Моя Прелесть пронзительно пискнула, и я вскинула голову. Члены совета никуда не ушли. Пятеро встали между мной и толпой, отгородив меня от остальных, а трое, соединившись в круг, собирались произнести смертоносное заклинание.

Хоть я и спохватилась, толку от этого было мало. Сил у меня не осталось. Я даже не могла их убить. Я могла лишь, крепко прижав к себе книгу, смотреть, как приближается смерть… И тут вдруг они все завопили, так ужасно, что мне захотелось их убить, просто чтобы избавить от страданий, – но прежде, чем я успела шевельнуться, что-то дернулось и все они… исчезли. Исчезли без следа.

На их месте стоял Орион. Сначала лицо у него было неподвижное и бесстрастное, а потом он посмотрел на меня. Мне следовало сказать «Четырнадцать, и ты опять ведешь», но я молчала, и он повернулся, не промолвив ни слова, и пошел прочь, и все в ужасе шарахались от него, толкая и давя тех, кто из любопытства лез вперед. Между Орионом и толпой образовалось широкое пустое пространство.

Глава 14

Дубай

Янагнала его в аэропорту благодаря Лизель, которая неохотно буркнула: «Кажется, он летит в Нью-Йорк», после того как я выползла из анклава и принялась бродить по храмовой территории в поисках Ориона. Сначала она уговаривала меня отлежаться и не беспокоиться о нем, но, убедившись, что это бесполезно, сдалась.

– Ты не полетишь в Нью-Йорк! – зарычала я, вставая между Орионом и паспортным контролем. – Я буду кричать, что ты террорист, и нас арестуют. Клянусь, ты ей не достанешься! Ты что, рехнулся?!

Орион не ответил. Он стоял посреди зала и был возмутительно красив в чистенькой белой футболке и джинсах, которые мы раздобыли ему в коммуне; серебристые волосы у него были небрежно растрепаны. Я же напоминала уличную оборванку – в поту и в пыли, в красных пятнах от кирпичной крошки. Я бы не добилась задержания Ориона; если бы я начала орать, угадайте, кого из нас двоих арестовал бы полицейский, и я просидела бы несколько недель бог знает где, пока друзья меня бы не вытащили – если, конечно, Лизель не решила бы, что мне лучше посидеть под замком ради моего собственного блага, как она его себе представляла. На меня и так уже косились.

Но Орион смотрел на меня как на глоток чистой воды, поэтому я перевела дух и заставила себя успокоиться.

– Лейк, я знаю, что она твоя мать, но она малефицер, – сказала я ровно и сдержанно. – Если с тобой что-то не так – это ее вина. Она испортила тебе жизнь и ничего уже не исправит.

– Только она может исправить, – возразил он. – Если бы кто-нибудь другой мог…

Орион замолчал, и я вспомнила, как мама стояла, положив руки ему на голову, и плакала – после всех своих усилий. «Я ничего не могу для него сделать», – сказала она. Мама сумела только дать Ориону надежду. Достаточно, чтобы он справился с отчаянием, которое его охватило, когда он позволил себе поверить, что имеет право жить вне зависимости от своих проблем. Он считал это своими проблемами!

– Ничего не нужно исправлять, – сказала я, пытаясь говорить искренне. – Ты с раннего детства спасал людей.