Наоми Новик – Золотые анклавы (страница 51)
За домом мудреца виднелся слабый свет, пробивающийся сквозь ставни домов вдоль переулка; красные фонари горели тускло, но не потому, что не хватало маны. Все нашли себе приют на ночь, и анклав начал успокаиваться – в нем воцарилась тишина. Во дворе даже пели сверчки, как будто они сами пробрались сюда, ну или их нарочно принесли. Ничто не намекало на почти случившееся убийство. Только Лю парила над землей с закрытыми глазами, еще не готовая оправиться после того, что с ней пытались сделать.
– Все тянули жребий, – сказал нам Цзяньюй совершенно искренне и, казалось, смутился, когда я захохотала ему в лицо.
Честная жеребьевка, ну да, конечно. Да, наверняка анклав предпочел соблюсти декорум, но жребий пал отнюдь не случайно. Я это знала, потому что, накладывая последнее заклинание, поняла, почему жертвой была именно Лю. Потому что человек, касающийся пустоты ради общего спасения, одинокий голос, просящий ее стать убежищем, не должен был иметь дела с малией. Он не мог сжульничать даже немножко. Никаких повреждений анимы. Мана должна течь ровным потоком.
Лю на протяжении трех лет неохотно пользовалась малией, но делала это из любви к двоюродным братьям, а потом благодаря мне невольно подверглась действию сильного духовного очищения. С тех пор она избегала малии. Целый год в Шоломанче, даже под бременем страха. Ее анима, так сказать, подверглась физиотерапии.
Для членов совета это была непредвиденная удача. Не так-то легко найти волшебника, который пользуется только маной. Почти все хоть немножко, да жульничают. Наверное, в большинстве случаев для ритуала приходится использовать тех, кто сторонится малии не намеренно, а по стечению обстоятельств. Сгодится какой-нибудь неудачник, вчерашний выпускник, из тех, кому недоставало сил красть чужую ману, тем более что вокруг были только другие подростки-маги, которые добились у членов анклавов места прислужников и не оставляли скопленную ману себе, а сдавали в хранилище.
Но здешний совет мог обойтись без этого. У них была колдунья, которая сознательно отказалась пользоваться хоть каплей незаработанной маны – то есть украденной у другого живого существа, – и они сознательно взяли ее и сделали ступенькой в пустоту. Вероятно, заклинание должно было работать лучше и от личных качеств Лю, и от их решения. И никто им не помешал.
Кроме меня. Я остановила пекинцев, но не путем убийства; и я не погубила анклав. Я сделала это, дав обычным, по большей части порядочным, людям – тем, кто отказался наблюдать, – другой вариант. Я не разрушила пекинский анклав, я его спасла, точно так же как лондонский. Я делала тот же выбор, что и мама, каждый раз, когда это имело значение. Я сделала его здесь – и в собственной комнате, когда Джек воткнул мне нож в живот, – и в библиотечном коридоре, когда чреворот отправился за сотней беспомощных новичков. Я принимала решение снова и снова в течение всего последнего года, когда впереди маячил выпуск. Я не собиралась превращаться в чудовищную истребительницу миров, которую предрекла моя пра-как-там-ее-бабушка, потому что на этом пути нет никакой разницы между одним шагом и сотней.
А следовательно, как бы я ни злилась, я не могла отправиться в Нью-Йорк и уничтожить Офелию, которая как никто в мире заслуживала уничтожения; и тогда я постепенно поняла, что мой единственный вариант – вышибить пинком дверь проклятого дома Дипти Шарма, посмотреть прабабке в глаза и добиться от нее признания ошибки.
Я попыталась с помощью Интернета выяснить, как добраться из Пекина в Мумбай. Поскольку собственным телефоном я обзавелась неделю назад, у меня ничего не получалось; сидящий рядом Чень не вынес этого убожества, взял дело в свои руки и стал показывать мне ближайшие рейсы. Купить билет я не могла, поскольку у меня не было ни денег, ни карты, но я решила, что поеду в аэропорт и как-нибудь разберусь. Тут из переулка показались Лизель и Аадхья. Аадхья сказала:
– Только не пугайся.
Разумеется, я сразу же всполошилась, но, прежде чем я успела сказать хоть слово, вмешалась Лизель:
– Нет, члены анклава больше ничего не выкинули.
– Ну да, не здесь, во всяком случае, – добавила Аадхья, глядя в телефон. – Ибрагим пишет мне из Дубая. Джамал попросил его с тобой связаться. Он умоляет тебя приехать. Они якобы следующие под ударом.
– Что значит «они следующие»? – спросила я. – И с какой стати он решил, что я приезжаю по звонку спасать анклавы?
– Извини, конечно, но звонят мне, а не тебе, – заметила Аадхья.
– Семь часов назад ты спасла второй анклав от разрушения – вот с какой стати, – столь же безжалостно подхватила Лизель.
– Нет-нет, – запротестовала я. – Если они знают, что будет беда, пусть выкатываются из анклава и живут как обычные люди.
– Они этого не сделают, – сказала Лизель. – Они опустошат хранилище маны, возьмут самые ценные артефакты, книги, деньги, займут место, которым уже владеют в реальном мире, и с помощью заклинаний, которые у них есть, выстроят новый анклав.
Она была абсолютно права, и я не могла с ней спорить. Даже если бы я распространила слово истины по всему миру, объявив, каким образом члены анклавов вьют свои уютные гнездышки в пустоте, это бы никого не удержало, во всяком случае надолго. Люди бы поколебались, содрогнулись от отвращения, а потом понемногу бы примирились. Потому что неудачники смотрели бы на тех, кто живет в собственных аккуратненьких анклавах, выстроенных все тем же чудовищным способом, и говорили бы: «А почему не мы?» В конце концов, вопрос справедливый. Почему не они?
Я встала и выскочила из анклава на территорию храма. Все туристы ушли, уже давно стемнело. По сравнению с прохладой внутри анклава жара казалась особенно удушливой, но в зарослях шелестел приятный ветерок. Я нашла скамейку и села, злая и мрачная. Минут через пятнадцать появилась Аадхья и опустилась рядом со мной.
– Ты едешь в Дубай, – сказала она довольно-таки хмуро.
– Нет, – гневно ответила я. – Я еду…
Аадхья держала в руке телефон. Я взяла его и прочитала последние сообщения на экране.
«Пожалуйста, попроси Эль, пусть приедет, – писал Ибрагим. – Мы ничего не понимаем, но знаем, что вот-вот начнется. Нас предупредил Голос Мумбая».
Я уставилась на экран, чувствуя прилив ярости. Их паника была небезосновательна: насколько я знала, из многочисленных пророчеств, изреченных Голосом Мумбая с четырехлетнего возраста, не сбылось одно-единственное – насчет меня. Пока что. В тени этого «пока что» я жила всю жизнь, с тех самых пор, как старуха сообщила, что я обречена нести миру гибель и разрушение. Она словно услышала мои мысли – что я собираюсь приехать и сказать ей пару ласковых – и нашла способ меня задержать.
Я сунула мобильный Аадхье:
– Я не поеду. Не хочу!
Она не стала спорить, просто крепко-крепко обняла меня за плечи, и я повернулась и обняла ее.
– Я останусь здесь, – сказала Аадхья, держа меня за руку, когда мы встали и пошли посмотреть на Лю, которая по-прежнему парила в коконе, не готовая из него выйти. – Я тебе сообщу, как только она поправится.
– Пиши мне каждый день, – велела я.
Даже в такси по пути в аэропорт я по-прежнему раздумывала, не сесть ли на самолет в Мумбай. Но Ибрагим «заполучил» у Аадхьи мой номер и на полпути позвонил сам. До сих пор мне в жизни никто не звонил – я ответила просто от неожиданности. Телефон заорал у меня в кармане во всю мощь, в машине это прозвучало оглушительно. Я достала мобильник и наугад тыкала в экран, пока он не замолчал; послышался голос Ибрагима:
– Эль? – Казалось, он на грани слез.
Я поднесла телефон к уху и ворчливо сказала:
– Слушаю.
Он не имел никакого права хлюпать носом. Он даже не входил в дубайский анклав. Но очевидно, это был его шанс – драгоценный, выпадающий раз в жизни шанс получить местечко в анклаве, – и хотя каждый бы согласился, что Ибрагим гораздо симпатичней меня и его общество куда приятнее, он получил этот шанс только благодаря тому, что я ответила на звонок.
– Спасибо, Эль, огромное спасибо, – сказал он, как если бы я уже согласилась приехать. – Я знаю, ты не любишь анклавы. Я предупреждал Джамаля. Я думал, что ты не согласишься. Но он очень меня просил. У его сестры скоро будет ребенок. Они уже переехали всей семьей из анклава, но снаружи целителям трудно работать. Ее придется отвезти в больницу. Все страшно напуганы.
Я в этом не сомневалась. Отчасти мне хотелось рассказать Ибрагиму, как был выстроен тот анклав, к которому он звал меня на помощь, и спросить напрямик, согласился бы он сам заплатить такую цену. Но зачем мучить бедного мальчика? Этот вопрос не имел никакого практического смысла – не потому, что Ибрагим был чист и бескорыстен, а потому, что перед ним никогда в жизни не встала бы необходимость решать. Никто в Шоломанче не обсуждал планы на будущее – во всяком случае, конкретные планы, – но тем не менее мы уклончиво делились мечтами и фантазиями: «вот это будет здорово», «а что, если», «может быть, я захочу». Все грезы Ибрагима в основном сводились к тому, чтобы мирно сидеть в красивом уголке с избранными друзьями и лопать шоколадное мороженое. Ибрагиму не светило место в совете. Он не желал власти. Он просто хотел жить.
– Если дубайцам нужна моя помощь, они ее получат, – сказала я и добавила, когда Ибрагим рассыпался в благодарностях: –