Наоми Новик – Золотые анклавы (страница 53)

Тем временем дул приятный прохладный ветерок, с явственным оттенком сырости. Солнце и ветер здесь были настоящими, того же цвета и качества, как снаружи, не то что волшебные лондонские кварцевые лампы. Мы дошли до конца переулка, и я увидела, что солнце и воздух поступают в анклав через вентиляционные башни – квадратные полые строения, возведенные в реальном мире лет сто назад или больше и предназначенные переправлять порывы ветра на обнесенные стенами улицы. Когда эти старые здания включили в анклав, верхушки оставили снаружи – думаю, их просто переставили на крышу какого-нибудь небоскреба – и добавили маленькие зачарованные зеркала, чтобы снабжать анклав не только воздухом, но и солнечным светом.

Я поняла это, когда дедушка Джамала повел нас к средней башне и отпер массивную, окованную железом дверь: камень основания находился внутри. Какая извращенная ирония – приятный ветерок в лицо, солнце над головой, и все это – поверх результата чудовищного колдовства. Разумеется, ирония вышла непреднамеренная. Башни не были сами по себе магическими постройками, как жилище мудреца в Пекине; их не насыщала сила семи поколений волшебников. Но кто-то – некие зауряды – выстроил их с правильным намерением, заботой и любовью, чтобы защититься от неумолимого солнца, принести в пустыню облегчение и прохладу. Основатели анклава, очевидно, провели исследования и решили, что это идеальное место, самое подходящее для того, чтобы пробить дыру в реальности. Все равно что отыскать строгого приверженца маны и положить в основание анклава.

Я не стала заходить внутрь.

– Вам придется снести стены вокруг, – сказала я.

Поначалу работа шла медленно – не потому, что им не хотелось спасти анклав, а потому, что они до конца не верили в предстоящее нападение. Анклав-то еще стоял на месте и не колыхался. Это как получить предупреждение об урагане, в то время как вокруг на много миль тянется ясное небо. Даже старшие волшебники, которые уже дали свое согласие, не без труда вонзали метафорические кирки в стены башни.

А может, они просто не хотели сносить стену и видеть, что наделали. Но едва они успели приступить, едва от стены откололась первая глыба и краденый солнечный свет озарил гладкий железный диск на полу, темп ускорился. Когда дело стало близиться к концу, они уже работали не покладая рук, ломая стену большими кусками и оставляя их валяться на земле. Пыль стояла столбом, но на диск она не оседала. Он оставался ярким и блестящим на фоне золотистых камней, и никто к нему не приближался.

Остальные члены анклава уже начали мастерить кирпичи. Они не нуждались в применении сутр: у них был свой артефакт. Он не походил на массивную штамповальную машину в Пекине – подозреваю, стоила она очень дорого – и больше напоминала маленькую печь. В очередь выстроились десятка полтора магов; каждый подходил и высыпал внутрь полные пригоршни пыли и обломков от разрушенной башни, а потом они вместе касались печи и вливали в нее ману. Когда свет мерк, они доставали из нее один-единственный плоский камень. Камни все получались разного цвета и размера – одни побольше, другие поменьше, одни гладкие, другие шероховатые.

На это ушло несколько часов, в течение которых тревога нарастала. Все новые маги шли друг за другом по центральной аллее, чтобы получить свои кирпичи, а затем выстраивались в очередь в двух других проходах и ждали там в тесноте. Ибрагим получил гладкий зеленый диск размером с монету – после школы ему некогда было копить ману, но наверняка его впустили за оказанную услугу (он привел меня), и я невольно за него порадовалась. Брат и невестка Ибрагима, годами работавшие на анклав, тоже были здесь; неравная сделка, которую они заключили, внезапно окупилась с лихвой. Больше братьев и сестер у Ибрагима не было, однако его тетя и дядя привели десятилетнюю дочь и шестилетнего сына, которым уже не пришлось бы отправляться в Шоломанчу ради призрачной надежды выжить. Их семья совместными усилиями наскребла столько маны, сколько смогла, спешно распродав фамильные магические ценности и заложив годы собственной работы, чтобы собрать двухлетний запас и заплатить им за доступ в анклав для самых уязвимых членов семьи.

Это была нелепо низкая цена за место в анклаве. Таким количеством мог пожертвовать практически любой волшебник. Разумеется, имелся весьма существенный нюанс: необходимость войти в обреченное здание. Все об этом знали. Напряжение росло с каждым новым человеком, который испуганно входил внутрь, чтобы сделать свой кирпич, а затем отправлялся в очередь и стоял, робко оглядывая стены вокруг в поисках трещин и ожидая первого порыва бури. Мы словно бежали наперегонки с противником, которого не видели.

Но любой волшебник тем не менее был готов заплатить эту цену и рискнуть, потому что цена была доступной, а награда, которую они могли получить (если выживут), – реальной. Не нужно многолетнего тяжкого труда и постоянного страха, скрашиваемого лишь призрачной надеждой на помощь. Надо отдать дубайцам должное: им ничего не стоило повысить ставки, бросить призыв по всему миру и взвинтить цену. Но вместо этого они решили впустить в анклав тех, к кому уже присмотрелись, – прежних работников, друзей своих недавних выпускников, всех, кто быстро спохватился.

Я заметила в одной из очередей союзницу Ибрагима и Джамала Надию; прежде чем процесс завершился, появилась Кора – прямо из аэропорта, даже без вещей. Еще не встав в очередь, она со всех ног бросилась к Надии, Ибрагиму и Джамалу и обняла их, вытирая слезы; потом она увидела меня и, немного помедлив, вышла из очереди и направилась ко мне. Я стояла неподвижно, гадая, чего она хочет, вплоть до того самого мгновения, когда Надия меня обняла. Я повела себя как приличный человек и ответила тем же, с трудом переводя дух от наплыва чувств.

Ибрагим наблюдал за ручейком людей, текущим по центральной аллее, притворяясь равнодушным и крутя в руках свой зеленый камешек. Затем он сунул его в карман и повернулся спиной к тем, кто замыкал шествие, – последним членам анклава, прибежавшим снаружи, престарелым волшебникам, матерям с маленькими детьми, которые подходили друг за другом, чтобы бросить в печь пригоршню пыли. Даже грудные младенцы получали свои камешки размером с горошину. Дома словно уплотнялись, приобретая прочность по мере того, как в них возвращалось заимствованное у реальности пространство, все эти конференц-залы и пустые офисы.

Я посмотрела на Ибрагима, упорно стоящего рядом со мной у разрушенной башни:

– Иди, я подожду.

Он смотрел в землю:

– Я даже не знаю, получил ли он письмо…

Ибрагим говорил тихим срывающимся голосом – и тут вдруг Надия вскрикнула, и он повернулся и тут же бросился бегом по аллее, огибая идущих навстречу. От входа двигались последние три человека, и в их числе был Якуб. Немощный старик, согнувшийся почти пополам, едва ковылял, опираясь на руку Якуба и на тонкую клюку, покрытую заклинаниями, которым, видимо, уже недоставало могущества, чтобы поддерживать его на ногах. С другой стороны шла пожилая женщина с измученным лицом. На плече у нее спал маленький ребенок. Ибрагим остановился, и Якуб протянул ему свободную руку. Они обнялись и некоторое время стояли, уткнувшись друг в друга.

Но недолго. Все потеряли терпение от страха и торопили их. Я тоже это чувствовала: старик, перебирая неверными ногами, брел слишком медленно, хотя теперь его с другой стороны поддерживал Ибрагим, а подо мной зияла гнилая дыра, и на плечах лежало бремя тысячи невинных жизней – жизней людей, которые пришли сюда, потому что я велела членам анклава их впустить. Я видела, как дедушка Джамала смотрит на меня, желая, чтобы я поскорей взялась за дело, и гадая, справлюсь ли я; прежде чем он успел что-либо сказать, я подошла к почти исчезнувшей куче камней, схватила обломок и проволокла его по земле вокруг железного диска, отмечая, куда класть кирпичи, пусть это и было излишне. Тем временем Якуб и его родные получили свои камешки.

Лизель то ли поняла, что я делаю, то ли не устояла перед возможностью навести порядок; она принялась разводить членов анклава в стороны и объяснять им, кто где должен стоять. Она установила аккуратную очередность, чтобы каждый выходил из одной аллеи, делал круг и уходил в соседнюю.

– В Пекине ты сказала, что последние кирпичи клали все вместе, – сказала мне Лизель после того, как все ее поняли и стали выстраиваться.

Я кивнула:

– Я бы их уже не подняла.

– А почему бы с самого начала так не сделать? – спросила она.

В результате я сама не прикоснулась ни к одному кирпичу: Лизель и ее помощники отсчитывали нужное количество людей из очереди и велели им встать вокруг железного диска со своими камнями. Каждый накладывал на камень простенькое заклинание типа «повисни в воздухе» (родители колдовали вместо детей, которые были еще слишком малы). Потом все отправлялись в другую аллею, освобождая место для следующей группы.

Это был прекрасный способ сделать так, чтобы в процессе камни не потяжелели. Пятеро самых громкоголосых мужчин выкрикивали счет, все одновременно завершали заклинание, и камни обрушивались вниз, как при взрыве наоборот; сначала было создано внешнее кольцо, и внутренние укладывались все энергичнее и энергичнее, пока центральные камни не посыпались на железный диск, погребая его глубоко под собой. Мы вместе произнесли финальное заклинание. На сей раз оно было неплохо переведено, поскольку я поручила это профессионалам, снабдив некоторыми комментариями, – и ослепительно-яркий свет пробился снизу, под общий хор голосов, дружно взывающих: «Останься, будь укрытием, будь домом для нас».