Наоми Новик – Первый урок Шоломанчи (страница 31)
– Ну? – спросила я коротко, хотя и не слишком грубо – текущий уровень самоконтроля не позволил большего.
Аадхья вошла и дала мне закрыть дверь, но ответила не сразу. Это было странно – она не из робких. Она обвела взглядом комнату: Аадхья впервые оказалась у меня в гостях. Точнее, я впервые кого-то впустила, не считая Джека и Ориона. В лучшем случае, кто-нибудь заглядывал по делу и не заходил дальше порога. Спальня у меня довольно спартанская. В младшем классе я превратила комод в настенный шкаф, что гораздо безопаснее, чем любой предмет мебели с темной щелью внизу; за это я получила плюсик в мастерской. По той же причине я вынула ящики стола, обменяла их на металл и укрепила ножки и столешницу, поэтому мой стол и пережил визит воплощенного пламени. Сверху стоит шаткая и ржавая металлическая стойка для бумаг – ее я тоже смастерила сама, из самого простого материала. Больше ничего нет, кроме кровати и ящика с инструментами, в котором я храню все самое важное – то, что наверняка исчезнет, если будет валяться где попало. У большинства ребят в комнатах есть даже какие-то украшения – фотографии или открытки; на Новый год ученики дарят друг другу глиняные изделия и рисунки. Мне никогда ничего не дарили, и сама я время на это не трачу.
Моя комната не кажется мне бедной, но я выросла в юрте, с матрасом, положенным на два ящика, и маминым рабочим столиком у единственного окошка. Правда, там к моим услугам был весь мир, а мое здешнее жилище гласило, что его обитатель – унылый одиночка вроде Мики, который даже шкаф не может себе позволить. И, глядя на свою комнату чужими глазами, я разозлилась еще сильнее. У Магнуса, возможно, были теплое одеяло и запасная подушка, сшитые каким-нибудь ньюйоркцем, который передал их по наследству в день выпуска. На стенах, скорее всего, висели бодрые открытки и фотографии, которые кто-то ему подарил, или даже обои, если Магнусу сильно того хотелось. Мебель, вероятно, была из полированного теплого дерева, с магическими замками на ящиках. Не удивлюсь, если Магнус сумел обзавестись продуктовым шкафом; и уж точно на столе у него стояла нормальная лампа. И ручки никогда не пропадали.
Я могла пойти и выяснить. Магнус точно сидел у себя: оставалось совсем немного времени до отбоя. Я могла вломиться к нему, сказать, что мне все известно, и спихнуть его в темноту – не так, как Тод спихнул Мику, не насовсем, а просто чтобы стало ясно, что я на это способна; что в любой момент я могу сбросить его за край и забрать эту роскошную, уютную комнату себе, раз уж он и прочие ньюйоркцы считают, что вправе плевать на людей.
Я снова стиснула кулаки и чуть не забыла о присутствии Аадхьи, и тут она внезапно спросила:
– Эль, это ты убила чреворота?
Меня словно окатили ведром ледяной воды. Перед глазами поплыло и потемнело; на мгновение я словно вновь вернулась в недра чреворота, ощутила его жуткий пульсирующий мокрый голод… а потом бросилась на середину комнаты и извергла в сточное отверстие в полу куски полупереваренного ужина, едкие от желудочного сока. От этого ощущения рвота усилилась, а в промежутках я рыдала. Меня выворачивало, пока желудок не опустел, и еще немножко после. Я смутно сознавала, что Аадхья отводит мне с лица растрепавшиеся волосы. Когда тошнить перестало, она принесла воды, и я, прополоскав рот, сплюнула, и еще раз, и она сказала: «В кувшине больше нет», и тогда я заставила себя сделать маленький глоток, чтобы смыть жгучую желчь.
Потом я отползла от отверстия и прислонилась к стене, широко раскрыв рот и стараясь не нюхать собственное дыхание.
– Прости, – сказала Аадхья, и я подняла голову и посмотрела на нее.
Она сидела на полу неподалеку, скрестив ноги, с графином в руках. Она уже была в пижаме, ну или в том, что сходило здесь за пижаму – в дешевых шортиках, из которых давно выросла, и футболке с длинными рукавами, сплошь в латках. Как будто Аадхья собралась спать, почти залезла в постель, но вместо этого пошла спросить меня… спросить…
– Это ты, – сказала Аадхья.
Я была не в том состоянии, чтобы подобрать правильный ответ – или сообразить, что случится, если сказать ей правду.
Я просто кивнула. Мы так и сидели на полу, и я молчала. Казалось, прошло очень много времени, но звонка к отбою еще не было – значит, ощущение меня подвело. Я по-прежнему ни о чем не могла думать.
Наконец Аадхья сказала:
– Вчера я начала делать зеркало для следующей четверти. Я спросила Ориона, как это у него так здорово получилось с заливкой, и он сказал, что он тут ни при чем. Он вообще не очень хороший алхимик. Не выходит за рамки того, что умеет. Тогда я вспомнила, что ты произнесла какое-то заклинание. Я попыталась его найти – но нашла только раздел в справочнике по металлам, где говорится, что для разглаживания заливки использовать заклинания нельзя, это попытка навязать свою волю материалам вопреки их природе и почти никто на это не способен, кроме очень могучих магов, так что не стоит и пытаться. Но я ничего не поняла. Ты старшеклассница, которая специализируется на заклинаниях, и тебе дали задание по зеркальной магии? Так не бывает.
Я фыркнула (отчасти всхрюкнула: у меня текло из носа). Со мной – бывает.
Аадхья продолжала, все быстрее, почти сердито:
– Потом, фазовое заклинание… ты сказала, что разобралась в нем за пару часов после ужина. В то же время выпускники, которые хотят участвовать в аукционе, всерьез обсуждают, успеют ли выучить его до выпуска. Кроме того, вся книжка – это огромная удача. Удача, которой не бывает. Нужно сделать что-то реально ужасное, чтобы получить такой подарок. Или реально прекрасное. И в воскресенье ты была просто тряпочкой… и Тоду не померещилось, это точно. Чреворот – единственное, что напугало бы его до такой степени. Со всем остальным он бы справился. – И тогда она спросила: – Где ты взяла ману?
Я не хотела говорить. У меня болело горло. Я потянулась к шкатулке, открыла ее и показала Аадхье кристаллы – два потрескавшихся и тусклых, девять полных и остальные, пока пустые.
– Отжимания, – коротко сказала я, закрыла шкатулку и убрала ее на место.
– Отжимания, – повторила Аадхья. – Конечно. Почему бы нет. – Она коротко рассмеялась и отвела взгляд. – Почему ты никому не сказала? Все анклавы мира будут тебя умолять…
Нотки упрека в ее словах взбесили меня – и в то же время я чуть не расплакалась. Я встала и взяла с полки полупустую баночку меда. Я каждые выходные ношу ее с собой в столовую – на тот случай, если удастся пополнить запас, но мед добыть трудно, поэтому я редко себя балую. Впрочем, сейчас было очень нужно. Я прошептала мамино заклинание от боли в горле, взяла ложечку и запила мед последним глотком теплой воды, а затем повернулась к Аадхье, протянула руку и насмешливо произнесла:
– Привет, я Эль. Я могу двигать горы. Буквально.
Аадхья встала:
– Ну так устрой презентацию! Нужно было сделать это еще в младшем классе, попросить у членов анклавов немного маны… Да они бы дрались за то, чтобы заполучить тебя в свою команду!
– Да не хочу я в их команды! – хрипло взвыла я. – Совершенно не хочу!
Глава 9
Неведомое
Обожаю экзистенциальные кризисы по ночам, это так успокаивает. Я лежала без сна час после отбоя, в бешенстве глядя на синее мерцание газовой лампы под дверью. Примерно каждые пять минут я приказывала себе разжать кулаки и спать, но тщетно. Я встала и выпила воды (Аадхья, видимо, испугалась, что я схожу с ума, поэтому она проводила меня до туалета, чтобы я наполнила графин). Я даже попыталась сделать задание по математике – и все равно не смогла заснуть.
Я требовала, чтобы мама вступила в какой-нибудь анклав, с тех самых пор, как поняла, что когда волшебники из какой-нибудь далекой страны типа Японии приходят к тебе в юрту за советом, это означает, что они были бы рады иметь тебя под рукой. После атаки цапуна мама таки отправилась на разведку. Про лондонский анклав она и не думала, но съездила в одно местечко в Бретани, специализирующееся на целительстве. Она встретила меня в тот день после школы, сказала: «Прости, милая, я не могу» – и покачала головой, когда я спросила почему. Я напрямик заявила, что войду в анклав, когда окончу школу – если только сумею их убедить, – и мама просто посмотрела на меня и кивнула: «Конечно, детка, как хочешь, так и поступишь». Однажды, лет в двенадцать – мне до сих пор больно об этом вспоминать, – я наорала на маму сквозь слезы и сказала, что если бы она любила меня, то мы бы ушли в анклав, а она просто хочет, чтобы я погибла. Никто не станет ее винить, и она не лишится доброго имени. В тот вечер я пережила три нападения.
Со мной мама сохраняла спокойствие, но позже ушла в заросли и выплакалась до тошноты – там, где я бы ее не нашла, если бы не отправилась следом, чтобы договорить. Увидев, как мама рыдает, я вернулась в юрту, бросилась в слезах на постель и решила, что уступлю следующему злыдню, раз я такая ужасная дочь. Но я не уступила. Я хотела жить. И до сих пор хочу. И чтобы мама жила. Но ничего не выйдет, если я буду бороться в одиночку. Поэтому нужно проявить себя и показать всем членам анклавов, что я ценное приобретение. Главный приз для того, кто предложит побольше, – ядерное оружие, с помощью которого любой анклав сможет истреблять злыдней… захватить другой анклав… стать еще могущественнее… добиться безопасности.