Nana Ryabova – В плену у Облака (страница 6)

Глава 4. Гроза в стекле и стали

Прошло три дня. Три дня роскошного, оглушающего тишиной заточения. Три дня, в течение которых время растягивалось, как горячий шелк, обжигая ее своим бездействием. Арсений исчез, оставив ее на попечение безмолвной, почти призрачной прислуги и всевидящих, немых камер, чьи красные точки мерцали в потолочных панелях, как глаза демонов. Алису это не успокаивало. Это сводило с ума, доводя до исступления. Каждый час, проведенный в этой идеальной, стерильной, пахнущей кожей и деньгами ловушке, заставлял ее нервы натягиваться до предела, как струны арфы, готовые лопнуть от одного неверного прикосновения. Она изучила свое «гнездо» как загнанный зверь в клетке – безупречная сантехника из черного мрамора, гигантская кровать с бельем из египетского хлопка, вид на вечнозеленый, но безнадежно глухой лес, гардероб, ломящийся от шелков, кашемира и кожи, которые были ее новой униформой. И тишина. Всепоглощающая, давящая, звенящая тишина, которую нарушал лишь навязчивый шелест листьев за бронированным, непробиваемым стеклом.

Он появлялся лишь в ее мыслях, и это было хуже любого физического присутствия. Его образ преследовал ее днем и ночью: холодные, как зимний рассвет, серые глаза, властные, с длинными пальцами руки, которые она уже ощущала на своей коже, голос, низкий и обволакивающий, как бархатная петля, затягивающаяся на горле. Она ненавидела его. Лютой, жгучей ненавистью, от которой сводило скулы. Ненавидела за похищение, за унижение, за эту изощренную пытку неопределенностью. Но по ночам, в полудреме, когда защитные барьеры сознания ослабевали, ее собственное тело становилось предателем. Ей снились его прикосновения. Грубые. Собственнические. Исследующие. И она просыпалась с влажной от пота кожей, с тяжелым, стыдливым жаром между бедер и с горечью на губах, разъедающей ее изнутри.

На четвертый день гроза, настоящая, яростная, обрушилась на холмы. Небо потемнело до цвета синяка и расплавленного свинца, и первые тяжелые, как пули, капли дождя забарабанили по стеклянной крыше и панорамным окнам, заливая мир за стеклом стекающими потоками. Алиса стояла посреди гостиной, наблюдая, как ветер, словно невидимый великан, яростно гнет верхушки столетних сосен. Воздух в стерильном доме наэлектризовался, наполнился озоном и напряженным ожиданием. Она чувствовала это каждой клеткой своего тела, каждой оголенной нервной оконечностью – приближение чего-то неминуемого, какой-то разрядки.

И он вошел.

Без стука, без предупреждения. Дверь в ее апартаменты бесшумно отъехала, и он заполнил собой весь проем, впустив с собой запах бури. Он был в черной, насквозь промокшей рубашке, темная ткань прилипла к мощному рельефу плеч, груди и бицепсов, вырисовывая каждый мускул, каждую напряженную вену. Волосы были взъерошены ветром, на его резких, высеченных скулах играл лихорадочный, нездоровый румянец. От него исходила дикая, необузданная, почти звериная энергия, сбивающая дыхание. Он сбросил на пол мокрый кожаный пиджак, от которого пахло дождем и дорогой кожей, и тот упал с глухим, влажным стуком.

– Довольна ли ты гостеприимством, Алиса? – его голос был низким, хриплым от непогоды и чего-то еще, какого-то внутреннего напряжения.

Она не ответила, лишь сжала кулаки за спиной так, что ногти впились в ладони. Страх и ярость, кружась в смертельном танце, заставляли кровь бешено стучать в висках и пульсировать в самой глубине ее живота.

Он медленно прошелся по комнате, его мокрые ботинки оставляли темные следы на идеальном мраморе. Его взгляд, тяжелый и горящий, скользнул по ее фигуре – она была в одном из его «подарков», коротком, темно-бордовом шелковом халате, под которым, она знала это, как и он, не было абсолютно ничего. Шелк обволакивал ее тело, скрывая и одновременно подчеркивая каждый изгиб, и от его знания ее наготы по коже бежали мурашки.

– Ты не использовала бассейн. Не посещала библиотеку. Ты просто… ждешь. – Он остановился напротив нее, его грудь вздымалась. – Какого черта ты ждешь? – в его привычно-ледяном тоне прозвучала нотка настоящего, живого раздражения, и это было ново и опасно. Его обычная, вселенская уверенность дала трещину, и из этой трещины било пламя.

– Я жду, когда мой тюремщик соблаговолит объявить условия моего заключения! – выпалила она, и голос ее прозвучал резко, почти дерзко, сорвавшись с губ от накопившегося напряжения.

Он резко, словно пружина, обернулся. Его глаза, цвета грозового неба, вспыхнули ослепительной молнией.

– Тюремщик? Я предложил тебе сделку. Защиту в обмен на лояльность!

– Лояльность? – она заставила себя рассмеяться, и звук вышел горьким и надтреснутым. – Вы называете это лояльностью? Запереть меня здесь, как вещь на складе, заставлять меня носить вашу одежду и дрожать от каждого вашего шага!

Он шагнул к ней. Быстро. Опасно. Сократив расстояние между ними до нуля.

– Ты – моя вещь! – прорычал он, и его дыхание, горячее и влажное, обожгло ее лицо. – Ты сама это подписала, когда согласилась на сделку в той машине! Ты продалась, Алиса! Или ты уже забыла вкус своего страха в том переулке? Хочешь, я напомню?

Они стояли нос к носу. Она чувствовала исходящее от него тепло, запах дождя, кожи, пота и чего-то дикого, чисто мужского, отчего у нее перехватывало дыхание и подкашивались ноги. Ее грудь, обнаженная под шелком, вздымалась, прижимаясь к мокрой, холодной ткани его рубашки, и она ощущала жесткую мускулатуру его торса. Шелк халата скользил по ее коже, обманчиво нежный, напоминая о ее абсолютной наготе, о беззащитности перед этим человеком.

– Я тебя ненавижу, – прошипела она, вкладывая в эти слова всю свою ярость, все отчаяние, всю накопившуюся ядовитую страсть.

Уголок его рта дернулся в жестокой, торжествующей усмешке. Его рука молниеносно обвила ее талию, прижав ее к себе так плотно, что она почувствовала каждую мышцу его живота и жесткую пряжку его ремня.

– Ненависть – это честно. А я, как ты уже поняла, больше всего на свете ценю честность. И сейчас я почувствую ее на вкус.

Его рука молниеносно вцепилась в ее волосы у самого затылка, резко запрокидывая ее голову назад и заставляя вскрикнуть от внезапной, острой боли, смешанной с шокирующим возбуждением. Он не просто держал – он владел, контролируя каждое движение ее головы, притягивая ее лицо к своему с неумолимой силой.

– Ты ненавидишь меня? Хорошо. Покажи мне эту ненависть, – его горячее дыхание обжигало ее губы. – Докажи, что в тебе есть хоть что-то живое, кроме трусливого страха.

И его губы грубо, почти жестоко прижались к ее. Это не был поцелуй в привычном понимании. Это было насильственное проникновение, завоевание территории. Он кусал ее губы, заставляя их раскрыться с болезненным стоном, его язык немедленно захватил ее рот – властный, требовательный, не оставляющий пространства для сопротивления. Вкус его был терпким, как выдержанный коньяк, и опасным, как самый изощренный яд. Она пыталась оттолкнуть его, била кулаками по его мокрой от дождя груди, но он был несокрушим, как гранитная скала, и ее удары лишь заставляли его мышцы напрягаться сильнее.

Ее собственное тело поднимало мятеж против воли. Волна жара, горячая и предательская, накатила на нее, заставляя кровь пульсировать в самых сокровенных местах. Ненависть смешивалась с животным возбуждением, страх – с порочным, запретным любопытством. Ее колени подкосились, но он держал ее, его рука в ее волосах была железным обручем, не позволяющим упасть.

Он оторвался, его дыхание было тяжелым, грудь вздымалась. Глаза пылали темным, почти черным огнем желания и власти.

– Твое тело говорит мне правду, даже если твой язык продолжает лгать. Оно уже выбрало меня.

Одним резким, уверенным движением он сорвал с нее шелковый халат. Ткань соскользнула на пол бесшумным, стыдливым облаком. Она осталась стоять перед ним совершенно обнаженной, дрожа от ярости и стыда, но не опуская глаз, бросая ему вызов. Ее кожа покрылась мурашками, розовые соски напряглись и затвердели от холода и.… от его всепоглощающего взгляда. Он смотрел на нее так, будто разглядывал свою законную добычу, оценивая каждую линию, каждый изгиб, каждую родинку.

– Вот кто ты теперь. Ничего. Только то, что я позволяю тебе быть, – прошептал он, и его пальцы медленно провели от ее ключицы вниз, к груди, заставляя ее содрогнуться. – Холст для моих желаний.

Он толкнул ее к массивному кожаному дивану. Она упала на прохладную кожу, и прежде, чем успела подняться, его тяжелое, мускулистое тело придавило ее, входя между ее раздвинутых бедер. Его руки сковали ее запястья, прижав их к дивану над головой в безжалостном захвате. Борьба была бессмысленна – его физическое превосходство было абсолютным, непререкаемым.

– Прекрати! – выкрикнула она, но в ее голосе была уже не чистая ярость, а отчаянная, слабая мольба, смешанная с непроизвольным возбуждением.

– Нет, – его губы прикоснулись к ее уху, язык обрисовал ее мочку, а голос был низким, горячим шепотом, который проникал прямо в мозг, в кровь, в самое нутро. – Ты прекратишь сопротивляться. Ты примешь это. Ты примешь меня. Всю мою силу, всю мою волю.

Его рот скользнул по ее шее, оставляя влажные, жгучие следы, которые потом обязательно превратятся в синяки – метки собственности. Зубы слегка сдавили нежную кожу на плече, и она вскрикнула – от боли, от шока, от невыносимого, стыдного возбуждения, заставлявшего ее бедра непроизвольно сжиматься. Он двигался ниже, его горячее дыхание обжигало кожу между грудей. Его губы и язык захватили один напряженный, болезненно чувствительный сосок. Он не ласкал его – он наказывал, заставляя ее выгибаться и стонать, ненавидя себя за каждый издаваемый звук, за каждую предательскую каплю влаги между ног.