Nana Ryabova – В плену у Облака (страница 5)

– Нравится? – его голос был низким, расслабленным, но в нем слышалась стальная пружина. – Шелк тебе к лицу, Алиса. Он подчеркивает каждое движение твоих бедер. И скрывает ровно настолько, насколько нужно, чтобы разжечь воображение.

Он сделал небольшой глоток коньяка, его глаза скользнули по ее фигуре, от шеи, скрытой в нежном кашемире, вниз, к груди, к бедрам, обтянутым шелком, к босым ногам.

– Подойди ближе, – мягко скомандовал он. – Грех прятать такую красоту в тени. Ты теперь часть интерьера. Самая ценная его часть.

– Садись, Алиса, – сказал он, не поворачивая головы. Его голос был тихим, глубоким бархатом, но он заполнил собой все пространство комнаты, вытеснив воздух, заставив его вибрировать на одной, нужной ему частоте.

Она медленно, как по тонкому, хрустальному льду, готовому треснуть в любую секунду, подошла и опустилась на самый краешек широкого кожаного дивана напротив него. Шелк предложенных ему брюк с тихим, похожим на вздох шепотом скользил по ее коже, по внутренней стороне бедер, напоминая о ее наготой и уязвимости под этой обманчивой защитой. Кашемир свитера был невесомым, но давил на плечи тяжестью ожидания.

– Тебе нравится вид? – спросил он, его взгляд все еще был прикован к огню, как будто он спрашивал о погоде, а не о панораме ее заточения.

– Это… впечатляет, – ответила она честно, сжимая пальцы, чтобы скрыть их дрожь, не в силах назвать это холодное великолепие «домом». Это был монумент его власти.

– Безопасность не должна быть уродливой. Это первое, что ты должна усвоить. Здесь ты в безопасности. Пока выполняешь правила.

Он сделал маленький глоток коньяка, и она с болезненной четкостью представила, как теплая жидкость стекает по его горлу.

– Какие правила? – ее собственный голос прозвучал хрипло, сорвавшимся шепотом, влажным от скрытого страха и нежелательного возбуждения.

Он наконец повернул к ней голову. Его серые глаза в отсветах пляшущего пламени казались почти расплавленным серебром, жидким и тяжелым. Они изучали ее, медленно, без спешки, скользили по мокрым от душа волосам, темным и тяжелым, по лицу, лишенному косметики и поэтому казавшемуся особенно юным и беззащитным, по хрупкой фигуре, утонувшей в дорогой, но чужой, навязанной одежде. Его взгляд был физическим прикосновением, раздевающим ее более эффективно, чем любые руки.

– Правило первое, – начал он, и каждый слог падал, как отточенная сталь, – не пытаться покинуть территорию без моего сопровождения. Последствия будут… окончательными. И необратимыми.

Он сделал еще один глоток, его взгляд не отрывался от нее.

– Правило второе: не лгать мне. Ни в чем. Ни в мыслях, ни в жестах, ни в молчании. Я всегда узнаю правду. А ложь… – он чуть склонил голову, – это неуважение. Единственное, чего я не потерплю.

Он поставил бокал на стол с тихим, но весомым стуком.

– Правило третье: твое тело принадлежит мне. Ты отдаешь его, когда я этого хочу. Где я этого хочу. И как я этого хочу. Это не обсуждается. Это – аксиома твоего нового существования.

Каждое слово било по ней, как молоток по наковальне, отчеканивая ее новую реальность. Она сжала пальцы в кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы, чтобы они не дрожали. Унижение, жгучее и горькое, поднималось комом в горле, смешиваясь с чем-то темным и влажным, что сжималось низко в животе.

– Я не… я не вещь, – выдохнула она, ненавидя слабость, самый жалкий протест в своем голосе, который звучал как просьба о подтверждении.

Он медленно, с кошачьей грацией, поднялся с кресла. Его движения были плавными, но в каждой мышце чувствовалась сдерживаемая, готовящаяся к высвобождению мощь. Он подошел к ней, и его тень, огромная и всепоглощающая, накрыла ее целиком, поглотив в себе свет камина. Он пах теплым коньяком, дорогим сандаловым деревом и чистой, животной, первобытной мужской силой, от которой кружилась голова и предательски слабели колени.

– О, нет, – тихо, почти ласково прошептал он, наклоняясь к ней так близко, что его дыхание, теплое и пряное, коснулось ее губ. Его лицо оказалось в сантиметрах от нее, и она видела мельчайшие морщинки у глаз, темные, бездонные зрачки, в которых плясали отражения огня, как обещание ада и рая одновременно. – Ты не вещь. Вещь можно выбросить, когда она надоест. Ты – актив. Ценный, сложный и пока нераскрытый. И я намерен раскрыть твой потенциал. Полностью. До самой последней, потаенной дрожи.

Он протянул руку, и его пальцы, длинные, ухоженные, но с шершавыми подушечками, обхватили ее подбородок. Его прикосновение было твердым, прохладным и безоговорочно властным. Он заставил ее поднять голову, вынуждая смотреть прямо в эти серебряные глаза-бездны, от которых перехватывало дыхание и по всему телу бежали разряды запретного, стыдного тока.

– Твое сопротивление – часть твоего обаяния, Алиса. Оно придает особый вкус предстоящему… обучению. Но оно бесполезно. Ты уже моя. – Его большой палец медленно провел по ее нижней губе, заставляя ее вздрогнуть всем телом. – Твое тело знает это. Оно просто еще не сообщило об этом твоему гордому, испуганному, такому прекрасному в своем отчаянии разуму. Но сообщит. Очень скоро.

Его взгляд, тяжелый и намеренный, скользнул с ее глаз на ее губы, задерживаясь на них с таким интенсивным вниманием, словно он уже чувствовал их вкус. Она почувствовала, как по ее спине, позвонок за позвонком, пробежала не просто смесь леденящего страха и темного возбуждения, а целая буря – унизительная, предательская волна жара, которая заставила ее кожу под шелком и кашемиром покрыться мурашками. Ненависть к нему, за его власть, и к самой себе – за эту немую, позорную реакцию ее собственного тела, – закипала в груди едким, горьким комом.

– Ты ненавидишь меня сейчас, – констатировал он с ледяной, почти клинической точностью, словно читая самые постыдные записи в ее душе. Его большой палец, шершавый от древков оружия и тяжелых денежных папок, грубо, по-хозяйски провел по ее нижней губе, заставляя ее непроизвольно сомкнуть их, почувствовав навязчивое, почти болезненное давление. – Это нормально. Даже полезно. Ненависть – это просто обратная сторона страсти. Необузданной, дикой энергии. А я, – его губы изогнулись в подобие улыбки, в которой не было ни капли тепла, – предпочитаю, чтобы все вокруг меня бурлило страстями. Так ими легче управлять. Так они становятся… предсказуемыми.

Он отпустил ее подбородок, и она чуть не рухнула назад на диван, настолько все ее тело было напряжено, как струна, готовая лопнуть. Внезапная потеря его властного прикосновения ощущалась почти как физическая боль, как лишение, и это осознание вызывало новую волну ярости. Ее губы горели, будто он обжег их кислотой, и это жжение расползалось по всему телу, достигая самых сокровенных, самых темных мест.

– Отдыхай, – сказал он, уже поворачиваясь к выходу, его фигура в облегающей водолазке на мгновение заслонила свет камина, отбросив на нее новую, еще более густую тень.

– Наслаждайся тишиной. Завтра начнется твое настоящее обучение. Первый урок. Ты будешь работать на меня. Твой острый, аналитический ум, твое чутье к цифрам – все это не должно пропадать даром. Леонид был слепцом, не сумевшим разглядеть твой истинный потенциал. Я же, – он бросил на нее последний, пронзительный взгляд, – намерен выжать из тебя все до последней капли. И тебе понравится этот процесс. В этом моя уверенность.

Он вышел, и дверь закрылась за ним с тихим, но безжалостным щелчком. Он оставил ее одну в центре огромной, роскошной комнаты, с губами, которые все еще пылали от его грубого прикосновения, и с душой, разорванной на части, как тряпичная кукла. Она была унижена до самого основания. Она была в ярости. Она была в панике. Но глубоко внутри, под всеми этими слоями отчаяния и гнева, в самом темном, самом потаенном уголке ее существа, куда не доходил свет совести, тлел крошечный, порочный, живой уголек. Уголек проклятого любопытства.

«Раскрыть твой потенциал».

Что он имел в виду? Только ли работу? Или нечто большее? Нечто, что касалось не только ее ума, но и ее тела, ее нервов, ее самых скрытых реакций? И почему мысль о его абсолютной власти над ней, о том, что он будет ее «учить», заставляла ее кровь бежать по венам быстрее, а низ живота сжиматься от странного, тяжелого, влажного ожидания, от предвкушения, похожего на страх перед падением с огромной высоты?

Она подошла к огромному, от пола до потолка, окну и прижалась горящим лбом к леденяще-холодному стеклу, пытаясь остудить и тело, и разум. Дождь усиливался, заливая мир за окном сплошной, серой, безразличной пеленой, стирая границы между небом и землей, между прошлым и будущим. Она была в ловушке. В самой красивой, самой дорогой и самой прочной ловушке на свете. Но впервые за долгие месяцы бега, паники и жизни в липком, ежеминутном страхе, за ее спиной не было призраков прошлого. Не было Леонида, не было украденных миллионов, не было полиции. Перед ней, вокруг нее, над ней был лишь один-единственный, абсолютно реальный, плотью и кровью, неумолимый хищник. И эта мысль, как ни чудовищно это было, была одновременно самой страшной и самой странно успокаивающей мыслью на свете. Ее война с целым миром закончилась капитуляцией. Начиналась другая война – с ним. И она, сжимая дрожащие руки в кулаки и чувствуя, как ее предательское тело все еще помнит его прикосновение, понятия не имела, чего боится больше – того, чтобы проиграть эту войну, или того, чтобы в ней победить.