Наима Костер – Что мое, что твое (страница 20)

Говардсы избавили его от Джейд: взрослые ушли вперед, так и припали друг к другу, опустив головы и заговорив тише. Джи не понимал, волнуются ли они. В газетах писали, что решение объединить городскую и окружную школы многие восприняли хорошо. Придумывали новые программы, чтобы дети со всего округа хотели перевестись в городские школы. Большинство учеников останутся на месте. Но Джи с трудом верилось, что столько народу пришло на собрание, просто чтобы пожать ему руку. Поговаривали о группе белых родителей, которые собирались протестовать. Не то чтобы он боялся белых; как и всех людей, Джи разделял их на плохих и хороших, опасных и неопасных. Но он знал, что даже хорошие люди могут легко переметнуться на другую сторону, а уж тем более хорошие белые.

Адира взяла его под руку — она как будто и думать забыла про собрание. Она восхищалась Джейд. Какие у нее крутые сапоги до колена, какое крутое черное платье с серебряной цепочкой на талии.

— Она такая стильная, — сказала Адира. — Вообще на маму не похожа.

Джейд недавно постриглась и сделала ирокез: сверху волосы длинные, у ушей выбриты. Став медсестрой, она перестала носить колечко в носу, но в ушах у нее сверкало золото, а ногти были выкрашены темным, почти черным красным. Она любила выделяться всегда, даже сегодня, когда Джи надо было слиться со всеми. В ответ Адире Джи хмыкнул, и она удивленно посмотрела на него, как будто сделала ему комплимент, и если все будут принимать Джейд за его сестру, а его самого будут считать ошибкой природы, это только повод для радости.

— Что такое? Ты не рад? Я даже никогда не была в этом здании. Смотри, какие окна! Столько света.

— У меня голова болит, — сказал Джи.

Это была его коронная отмазка, когда надо было объяснить, почему он не идет со всеми попить газировки после школы, почему он не поднимает руку на уроках, почему он не хочет познакомиться с какими-нибудь девчонками. А когда не срабатывало и все понимали, что он врет, он все равно получал, что хотел, — его оставляли в покое.

Они пошли по знакам в коридоре. В основном толпа состояла из незнакомых детей и пасущих их светловолосых родителей.

Дойдя до зала, они увидели, что почти все места заняты и толпа гудит. Линетт сторожила три места в первом ряду, среди кучки учеников из школы Джи и их семей. Он повторил их имена про себя, как псалом: Рози, Иезекиль, Магдалена, Хамфри, Остин, Элизабет, Ивонн. Почти всех он знал с начальной школы, и хотя сейчас они держались стайкой, скоро их разлучат, и они превратятся в каплю в море из двухсот новых учеников Первой школы. Какая разница, что тут они все вместе? Смогут ли они потом друг друга отыскать? Зубы непроизвольно заскрежетали туда-сюда. В ушах раздался звук, как будто разрывают бумагу.

Линетт всегда как-то чувствовала, что он нервничает. Она поцеловала его в щеку, что не умерило дрожи, но все равно было приятно. Они уселись в потрепанные кресла, мягкие в отличие от жестких стульев в его школе. Джи сел между двумя женщинами, и они стали смотреть на сцену.

Синий бархатный занавес был отдернут и человек десять из школьной администрации сидели в ряд за длинным деревянным столом. Джи узнал одну женщину — директрису. На ней был серый костюм и туфли на шпильках, светлые волосы забраны в тугой пучок. Джи уже видел ее в июне на той первой встрече для новых учеников, которые собирались в школу осенью. Тогда она пожала ему руку, но как-то поспешно, неохотно. К его облегчению, говорила она мало, а ему вообще не нужно было ничего говорить, правда, от ее молчания и прохладной улыбки у него сложилось впечатление, что он ей отвратителен.

С краю стола сидел черный мужчина — Джи не знал, кто это. Широкоплечий, гладко выбритый, красивый, в блейзере и с галстуком. Может, Джи тоже надо было надеть галстук? Он сощурился, чтобы прочитать имя и должность мужчины, написанные мелкими буквами на маленькой бумажке, но не смог разглядеть, а скоро уже директриса попросила всеобщего внимания.

Она поприветствовала родителей и учеников, старых и новых. Раздались жидкие безрадостные аплодисменты. Джи старательно не смотрел на мать. Он чувствовал, как она закипает. Ее так и подмывало сказать что-нибудь, сказать вслух. А ему от этого хотелось провалиться сквозь землю.

Директриса объявила, что их ждет хорошего: почти не изменившееся соотношение учеников и учителей, классы размером не больше тридцати человек, финансирование на целую новую программу: хор, горн в мастерской, театральный кружок, постановки которого будут проходить в этом самом театре. Все это им пообещали за новеньких. Другие школы получили микроскопы или специалистов, которые переделают программу по математике; Первой дали деньги на творческие кружки. Они получают больше, чем теряют, а ведь они еще не успели ничего узнать про новых учеников, которые сделают их сообщество только сильнее благодаря своим отличиям.

— Теперь мы можем сказать, что еще лучше отражаем город, округ и меняющийся облик Северной Каролины. Но, что самое главное, закон сказал свое слово. Наши представители сказали свое слово. Наш гражданский долг — распахнуть наши двери и шагнуть в будущее.

По залу прокатились недовольные улюлюканья. Директриса подняла руки.

— Мы здесь не для обсуждения. Пора посмотреть вперед. Теперь пришло время для вопросов и приветственных слов — за этим мы собрались.

Она не успела договорить, как с двух сторон зала к микрофонам стали выстраиваться очереди — одна сзади, другая в проходе рядом с Джи, Джейд и Линетт. Джи сполз пониже в кресле. Зубы стиснулись, и он почувствовал знакомый прострел от челюсти к уху. Он передернулся от боли и стал слушать речи.

Первой говорила седая женщина с очками толстыми, как донышки бутылки из-под кока-колы.

— Тут все говорят про приветствия. Про новые начала! А как насчет прощаний? Как насчет оплакивания?

Ее встретили аплодисментами и одобрительными «да!».

— Чтобы освободить места для этих двухсот человек, двум сотням детей пришлось уйти из школы, детям, которые ходили в Первую со средней школы. И все ради каких-то там целей школьного совета и города? Из-за этой новой программы моя дочь потеряет всех до одного своих друзей, а она идет в одиннадцатый класс! Это такой важный год, а ей придется начинать заново! Где тут справедливость?

К концу она уже кричала, и все так долго ей аплодировали, что директрисе пришлось встать и попросить всех успокоиться. Но плотину уже прорвало.

— Ну да, у нас остались наши учителя; да, в классах будет столько же учеников, как раньше. Это не значит, что школа остается той же, что раньше. Все знают, что школа — это прежде всего ученики. А теперь двадцать пять процентов каждого класса будут составлять эти дети — дети из отстающих школ. Двадцать пять процентов! Наши дети тоже из-за них будут отставать! Ни в школе, ни дома эти дети не на одном уровне с нашими. Может, они и не виноваты, но и мой ребенок тоже не виноват!

Робкая женщина с коротким черным каре и в очках подошла к микрофону, как будто делала это через силу. Тихим голосом она начала:

— Все заслуживают шанса в жизни — это мое убеждение. Я всегда так считала. Это самое главное в Америке. В этом году мой сын поступает в университет, и я слышала от знающих людей, что это не случайные дети. Их тщательно отбирали, потому что они — лучшие ученики. И теперь рейтинг моего сына упадет. Зачем мой сын столько работал, если эти новенькие придут и утащат у него из-под носа все, ради чего он старался, все, ради чего мы все старались, ведь мы все делаем ради него.

— Я знаю, что дело не в интеграции. Дело не в том, что правильно. Это всё красивые слова из их буклетов, но меня они не убедят. Я знаю, что все дело в деньгах — деньги-деньги-деньги — и в жадности города. Они играются с будущим моего сына. В этом году наша школа может не выполнить окружную квоту не более сорока процентов учеников с бесплатными или уцененными обедами. Потому что мы уйдем. И не только мы. Я уже присматриваюсь к частным школам для моих девочек, потому что местной администрации я не могу доверять, как и городу, в котором я живу всю жизнь, в котором моя семья жила много поколений, больше ста лет!

Линетт рядом с Джи зашевелилась. Она сжала ладони на коленях и задергала ногой. Она нервничала, и это было заразно. Он отклонился от нее. Джейд взяла Линетт за руку, чтобы успокоить ее. Женщины сплели пальцы. Джейд качала головой из стороны в сторону, не соглашаясь с предыдущим оратором. Джи понял, что она вот-вот взорвется.

Следующим выступал мужчина в клетчатой рубашке, с длинной бородой и бакенбардами. На каждом предложении он тыкал пальцем в пол для эффекта. Он говорил на одном дыхании, так гладко, что в этом было что-то ужасное.

— Я один не боюсь об этом сказать? Что, если эти дети плохие? Кто-нибудь проверял их дела? Как вы защитите наших детей? Введем металлоискатели? А что будет в коридоре, когда моя дочь переходит из одного класса в другой? А на парковке? Там придется установить камеры.

Джи уставился в одну точку, все вокруг потемнело. Он вытер лоб рукавом. Он закрывался, уходил в себя. Он чуть не пропустил, как Адира подошла к микрофону, прилежно сложив руки перед собой, и, высоко подняв голову, сказала: