Наима Костер – Что мое, что твое (страница 22)
Он достал фотографию с ним и Рэем в парке из коробки в шкафу Джейд и сам повесил ее на стену. Не потому, что ему так нравилась эта фотография — скорее наоборот. Это был портрет чужого мертвого человека. И себя он тоже не узнавал в этом щекастом солнечном мальчике. Фотография не передавала самого ощущения — быть сыном Рэя, сидеть с ним по утрам на кухне и пробовать новые блюда, засыпать у него на плече в окне «Суперфайн». Он помнил Рэя только смутно, так что не совсем скучал по нему, но думал о нем каждый день. Когда видел мальчика своего возраста с отцом. Или счастливую пару с ребенком. Когда ел вкусный пирог, когда видел ржавеющие старые седаны зеленого цвета, как у Рэя. Он не помнил, как Рэй умирал у него на глазах, хотя и Линетт, и Джейд спрашивали, и в суде спрашивали, что он видел. Он только помнил свое «не знаю» и ощущение, будто он подвел их, всех этих взрослых, которые смотрели на него с таким видом, что было понятно — они ожидали услышать что-то другое.
Один в комнате Джи повалился на кровать и стал трогать языком коронку. Вроде пока цела, в отличие от каппы, которую он надевал на ночь. Он не знал, почему это происходит: он ложился спать, ни о чем не беспокоясь, и кошмары ему снились редко. Но каждое утро он обнаруживал последствия своей привычки. Челюсть болела, а чтобы разжать зубы, открыть рот и почувствовать, что снова можешь говорить, требовалось несколько секунд.
Проблема как будто не касалась его сознания — неважно, как проходил его день, о чем он думал, — он скрежетал не меньше и не больше. Проблема была в теле. И дело не только в больных деснах, не только в крови, которую он сплевывал в раковину, когда чистил зубы. Иногда он вдруг понимал, что стоит, подняв плечи до ушей или сжав кулаки, а иногда, когда он лежа слушал музыку, он вдруг замечал, что ноги у него как палки. Он нашел способ справляться, выплескивать мерзкие чувства. Он делал это в школьном туалете, под одеялом у телевизора, у себя в комнате. Проблема все равно возвращалась, но пригасить ее на время тоже помогало.
Джи потянулся, выключил свет и сунул руку в штаны. Он стал двигать рукой туда-сюда. Кожа была сухая, но было приятно, и он проигнорировал привычное чувство неловкости за то, что делал. Он не остановится, об этом не могло быть и речи. Он стал тереть сильнее, и дело пошло глаже, ровнее. Рука скользила, а он помогал себе мыслями. Эти пальцы — не его, это дыхание — не его. Женщины — женщины у него в воображении, женщины у него в комнате. Женщины старше него, женщины, которые его любят. Женщины без лиц, их части тела, которых он никогда не видел вживую. Женщины, которые существовали только в этот момент. Они говорили: ты идеален. Они говорили: кончай. Говорили раз за разом, раз за разом. И скоро он улетел, и повсюду разлилось удовольствие — там, где он держал руку, но и в других местах: в пальцах ног, по взбудораженной коже, по потеплевшему лицу. Он был свободен, он был нигде. Он чувствовал свою легкость, он чувствовал, как парит. Все его нутро вытекло наружу и превратилось в большое облако энергии, мерцающее вокруг. Он был опустошен. Было мокро, пусто, хорошо. Его челюсти разжались.
Одни говорили, что инициатива началась в округе. Город менялся. Многие переезжали поближе к центру; деловой совет разработал пятилетний план возрождения Главной улицы; старые фабричные дома ремонтировали под дома для одной семьи. В город возвращались деньги, надо было опережать перемены. Если свести воедино школьные системы города и округа, можно будет распределить детей — и налоги — правильно.
Другие говорили, что это все выдумки мэра. Он черный, близится конец его срока, и прежде чем уйти, он хочет оставить такой след: обратить вспять исход белых, который так ударил по городским школам много лет назад, особенно на восточной стороне, где он вырос. Он рассчитывал, что в центре города в его честь повесят табличку, прямо напротив памятника солдатам Конфедерации.
Были и те, кто говорил, что давно пришло время, что федеральные законы уже не одно десятилетие требуют того, что делается только сейчас. Наконец-то школьный совет отвечает за свои слова на деле. Автобус доезжал за детьми до любых уголков, в школах пробовались новые программы по пению, компьютерным технологиям, искусству. Большинство родителей примирила с объединением именно возможность перевести ребенка в школу с новыми программами.
Поначалу в буклетах использовали слова
Когда буклеты перевыпустили, в них появились слова
Она не собиралась в это влезать, но все эти разговоры про неравенство и равные шансы для всех семей выводили ее из себя. Конечно, в этой жизни много проблем, но они, как правило, дело рук самих людей. Лэйси-Мэй так считала: можно винить мир, можно придумывать аргументы и винить прошлое. Но это все равно что винить тень, выискивать причину, когда в конечном итоге причина — ты сам.
Когда Ноэль наконец поднялась из подвала, Лэйси-Мэй сидела за кухонным столом и делала плакаты. После того как они вернулись домой с собрания, Ноэль заперлась внизу и не стала ужинать. Теперь уже стемнело, и она прокралась на кухню, налила себе стакан воды из-под крана. Разрезала пополам лимон и выдавила в стакан, прямо с косточками. Она посмотрела на сделанные матерью таблички. «Наш Техас, наши школы! Защитим наших детей! Не наши проблемы!»
— Тебе плохо? — спросила Лэйси-Мэй.
— Как сказать, глядя на эти плакаты, хочется блевануть. — Ноэль осушила стакан и наполнила еще один. — Ты в курсе, что мы живем в городе, да? А твои друзья пытаются не пустить городских детей в окружные школы.
— Западная сторона — совсем другое дело, — сказала Лэйси-Мэй. — Наши школы — хорошие. Ты хочешь, чтобы их испортили? Могла бы помочь.
— Не дождешься.
Ноэль пошла в гостиную, где ее сестры смотрели по телевизору сериал про вампиров. Маргарита сохла по бледному главному герою, у Дианы на коленках разлегся вверх пузом Дженкинс. Хэнк пил пиво в своем кресле и морщился от каждого удара и вскрика на экране. Ноэль присела на пол, чтобы завязать шнурки.
— Уходишь? — спросил Хэнк. — Уже поздно.
— Вернусь до утра.
— Очень смешно, — сказал он и повернулся к телевизору.
Он давно понял, что Ноэль лучше оставить в покое, а она поняла, что может этим пользоваться. Снаружи раздался гудок, и Лэйси-Мэй влетела в гостиную.
— И куда это ты намылилась?
Ноэль спокойно завязывала шнурки.
— Ты думаешь, я какая-то расистка, но я просто реалистка. Знаешь, что это значит, Ноэль? Это значит внимательно следить за настоящим, чтобы быть готовым к будущему.
— Спасибо за нравоучение. — Ноэль зашагала вон, а Лэйси-Мэй — за ней.
— Думаешь, ты такая особенная и все у тебя будет хорошо, что бы ни случилось? Ну так я тебе скажу: у нас тут не страна изобилия. Когда вырастешь, придется бороться за все, что ты считаешь своим, и никто за тебя этого не сделает. Никто не поможет. За меня бы моя мамочка так боролась! Ты себя ведешь так, будто тебе гарантировано будущее.
Ноэль резко развернулась к матери лицом.
— За мое будущее не волнуйся, мамочка. Мне не грозит кончить замужем за Хэнком.
Опять гудок.
— За мной приехали, — сказала она и ушла в ночь.
Дьюк ждал ее в машине, и Ноэль быстро пересекла лужайку. Ее трясло от ярости и стыда. Ее матери никогда не было дела до школы — хоть бы раз испекла печенье для ярмарки. Но вот уже много недель она принимает у себя на кухне других мамаш, угощает их кофе и заклеивает конверты. Она даже подписалась под заметкой в газете. Ноэль была рада, что ее мать сменила фамилию, и в печати не было ничего, что могло бы связать ее с Лэйси-Мэй.
Она села в машину, и Дьюк протянул ей пиво. Пока они катили по западной стороне к трассе, она зажала открытую банку ногами. Когда они оказались под защитой темноты и скорости на 85-м, она сделала глоток. Дьюк скользнул рукой по ее бедру и потер пальцами между ног. Она не шевелилась в ответ. Она пила, пока не выпила всю банку, а потом смяла ее и сунула в бардачок.
— Ты пойдешь на шествие? — спросила она.
— Не знаю. Мы собирались пойти после церкви.
— Прогуляешься с моей мамой.
— А что такого?
— Это просто кино. Все делают плакаты, пытаются не пустить новых ребят. Как будто у нас шестидесятые.
— Что ты драматизируешь, — сказал Дьюк. — Их цвет кожи тут вообще ни при чем.
— Не строй идиота. Конечно, при чем.
Дьюк повернулся к ней, оскорбленный, раскрасневшийся от пива.
— Прости. — Ноэль потянулась, чтобы поцеловать его за ухом. — Не очень хорошо себя чувствую. Слишком много проблем.
Дьюк смотре на нее с осуждением, но ничего не сказал. Он знал, когда лучше не спорить, и не любил разочаровывать — ни свою мать, ни Ноэль. В том числе поэтому из него получился вполне приличный бойфренд. Перед концертом он поставил свои светло-рыжие волосы стоймя, надел майку с «Блэк сэббат», которую Ноэль купила ему в музыкальном магазине на одном из свиданий.