Наиль Выборнов – Киноманьяк (страница 40)

— Погоди, это значит…. — я качнул головой и приложился к бутылке, не веря собственным ушам.

— Похоже, тебя берут в фильм, Джош, — громко проговорил Кристофер и показал мне два больших пальца, улыбаясь.

Я невольно улыбнулся в ответ, осознав, насколько искренне Кристофер порадовался за меня.

— Так точно, детка! О да! — Реджи, смеясь, ударил горлышком бутылки о край стола, и крышка с щелчком отлетела, обнажив бурлящую белую пену. — Я нашел Белого ублюдка! Точнее, он сам ко мне пришел! И теперь мы снова увиделись в моем любимом белом баре!

Он поднял бутылку, его рука замерла, ожидая моей очереди. Я ударил своим «Хугарденом» о его «Пабст Блю Риббон». К нам присоединился Крис, чокнувшись о бутылки своим огромным стаканом с прозрачной водой.

И мы стали пить. Четырьмя бутылками дело не кончилось, и я взял еще несколько. Реджи заплатил бармену и получил пинту разливного. А Кристофер по-прежнему пил воду, тоскливо посматривая на пузыри в стакане чернокожего режиссера.

— Это будут настоящие эмоции! — говорил Реджи. — Чистая ненависть, приправленная игрой… Зритель останется в восторге. Самое главное в этом жанре…

— В блексплотейшене? — вклинился я, козырнув познаниями.

— Эй, не называй мое кино так! Это слово ничего не значит! Его придумали тупорылые критики, ясно?

— С этим я согласен, Реджи. В жопу критиков!

— Это экшен-фильм. Экшен с расовым элементом, ясно? Остросоциальный боевик. Всем так нравится «Грязный Гарри», но это тот же самый жанр! А ведь никто не называет его вайтсплотейшеном, верно? Никто! А все почему? Потому что там крутой белый на главной роли. А если на главную роль попадает черный, то этот фильм называют эксплуатационным. Какого хрена?

— Я об этом не думал, — честно признался я.

— Ну так вот, самое главное в этом жанре — заразить зрителя чувством несправедливости. Черные хорошо знают, каково это, жить в несправедливости, и это чувство нужно усиливать, давить на него, постоянно давить, весь фильм, сильнее и сильнее, а в конце происходит взрыв! Ба-бах! — Реджи ударил ладонью по столу. Подпрыгнули, звякнув, пустые бутылки. Из пепельницы высыпался пепел. — И наступает большая черная справедливость! И зритель просто кончает в экстазе! Он платит за билет еще раз и переживает эти эмоции снова, пока не надоест.

— Прямо-таки аттракцион справедливости, Реджи, — наружу вырвалась отрыжка, и я закинул в рот новую закуску — картофельную шкурку. Странное название, которое не совсем точно отражает суть. Это что-то вроде картофельных тарелочек в кожуре и с майонезной начинкой.

— Джош, как в тебя только еще лезет? — спросил Кристофер, в тарелке которого лежал недоеденный бургер.

— Пива попей, Крис, братик, и сам не заметишь, как съешь еще один бургер, — я подмигнул ему.

На ум пришла аналогия.

— Кстати, Реджи. Я кое-что вспомнил. Твой фильм, это же прямо как в «Игре престолов». Вдумайся, зрителя больше 70 часов душат несправедливостью, да так, что в какой-то момент актеров убить хочется. Ты все восемь сезонов терпишь и терпишь, терпишь и терпишь. Ждешь, когда же наконец герои отомстят за всех тех несправедливо убитых родственников. Зрители жили этой ненавистью годами. Почти десять лет! И уже никакой финал их бы не устроил. А знаешь, почему?

Реджи приблизился, заинтересованный, чуть не ударившись своим лбом о мой. Я увидел его покрасневшие глаза.

— Почему? — прошептал он.

— Потому что злодеи за эти годы совершили столько ужасных вещей, что справедливость уже не смогла бы восторжествовать. Потому что нет такого наказания, которое уравновесило бы их поступки. Ненависть и несправедливость — это крючок, на который можно подсаживать зрителя. Но нельзя перебарщивать.

— Да уж. Ты сам себе кинокритик! — Реджи показал на меня скрещенными пальцами, между которыми тлела сигарета. — Справедливость — дело тонкое. Но я не могу вспомнить, а что за «Игра престолов» вообще? Это типа «Конана-варвара», что ли?

Ах да. Я только что рассказал о сериале, который выйдет лет через тридцать. Упс. Надо держать себя в руках. Но я слишком уж сильно напился, и мне нужно выговориться.

— Да забей, Реджи, — я отмахнулся. — Очередное говно с кабельного от «Эйчбио».

— А-а, понятно, эти бракоделы так и будут снимать фигню, пока не разорятся. Вот увидишь. Через десять лет этого канала уже не будет! — Режиссер отпил пива. — В общем, мои белые друзья. Это случится в четверг.

— Что случится? — я вскрыл бутылку. Уже не помню какую по счету. — Второе пришествие?

— О! Я знаю смешной анекдот на эту тему, — быстро заговорил Реджи.

Вдруг откуда-то сзади кто-то хрюкнул, и затем по всему залу раздался оглушительный хохот. Пьяные мужики смеялись, задыхаясь и стуча по столам, секунд двадцать. У меня чуть уши не заложило.

— Как же громко! Я аж забыл, что хотел сказать, — пожаловался Реджи.

— Четверг, — напомнил я. — Чего в четверг-то?

— Начнутся съемки легендарного фильма «Черный Самсон»!

— Уже? Это же… когда? — я попробовал сосчитать дни на пальцах, но пальцы на моих ладонях предательски раздвоились. — Послезавтра или…

— Через три дня, сегодня понедельник, — отметил Кристофер, дожевывая свой гамбургер.

— Короче, Джошуа Белый Ублюдок Клейтон. Я жду тебя в…

Я быстрым движением вцепился в ворот его майки и потянул на себя.

— Кто тут белый ублюдок⁈ А⁈ — проревел я, тряся негра перед собой. Он пронзительно смеялся, чуть ли не плача. Я скорчил излишне злобную гримасу, и затем улыбнулся и отпустил его. — Ну что, как тебе? Обосрался?

Реджи, смеясь, ударил стаканом по столу, и пиво выплеснулось на последний кусок бургера Кристофера. Мормон поджал губы, вернул на тарелку почти доеденную булку и отодвинул от себя.

— Хорош! — сказал Реджи. — Надо записать. В моей заднице где-то спрятан блокнот… В заднем кармане… Это крутая сцена, она сделает весь фильм…

Что было дальше — я не помню.

Глава 19

Завязка конфликта

Во вторник я проснулся с дикой головной болью — помню, что мы потом мешали пиво с коктейлями, и в целом напились с черным режиссером. А вот Крис не пил, удержался и следил, чтобы мы не накуролесили.

Кое-как поднявшись и усевшись на один из стульев, на которых я спал, схватился за голову. Она словно вот-вот расколоться должна была. Кое-как я повернул голову и увидел, что постель Криса уже застелена. А на тумбочке стоял стакан воды и лежала записка.

Поднявшись на ноги, я подошел и поднял записку. На ней аккуратным витиеватым почерком было написано: «Выпей. Это поможет. — К.»

Рядом лежала какая-то таблетка в бумажной упаковке, напомнившей мне пачку с презервативом. Я порвал упаковку, кинул таблетку в стакан, и она зашипела с приятным звуком. Когда окончательно растворилась, сделал несколько глотков, не чувствуя вкуса, но в голове будто открыли краник, через который слили боль. Я допил и почувствовал себя уже почти нормально. А потом пошел в душ.

Следующие два дня прошли тихо. Работал в «Дариуше», и драться уже практически не приходилось — одного моего вида хватало для того, чтобы утихомирить буянов. Благодаря этому мое лицо стало выглядеть нормально, а то я был больше похож на главного героя «Бойцовского клуба».

В четверг утром я проснулся в семь и увидел, что Крис сидит за столом и читает «Драгоценную жемчужину».

— Ты сегодня на съемки? — спросил он, не поднимая взгляда.

— Да, — кивнул я.

— Тогда удачи.

Я отправился в ванную, там умылся холодной водой, почистил зубы. Посмотрел на себя в зеркало и подумал — не сбрить ли мне щетину. А потом решил, что лучше оставить. Она придавала мне вид задиры, а человеку, который играет Белого Ублюдка, надо именно так и выглядеть, разве нет?

Вышел, подошел к кухонному уголку, осмотрелся в поисках открывашки. Ели мы из банок, Крис постоянно вытаскивал ее откуда-то, а потом убирал. Вот и сейчас я ее не нашел.

— Крис, — повернулся я к нему. — А где открывашка?

— За трубой под раковиной, — ответил он.

Я наклонился, присмотрелся и поднял открывашку, она лежала на банке из-под краски. Повертел ей перед собой, а потом спросил:

— А что она там делает?

— Лежит, — он улыбнулся.

Ладно, у каждого свои причуды. Я поел консервированной фасоли, не разогревая ее, потом надел кожаную куртку — сомневаюсь, что мне дадут одежду на съемках, а так я буду выглядеть круче. Да и нет у меня в любом случае другой одежды, только армейская да мормонская, но ни то, ни другое точно не подойдет.

До Гарлема я добрался на метро. На платформе было людно, а людей мне видеть не очень хотелось, так что я смотрел в туннель. Поезд пришел минут через двадцать, и снова весь в граффити, только на этот раз не художественных, а в именных тегах один поверх другого. Несколько раз я пересаживался с поезда на поезд, пока на метро я не покинул Манхэттен.

Потом пришлось еще немного пройтись пешком, сверяясь с адресом, который Реджи написал мне на салфетке в баре. Это оказался какой-то закуток во дворе между двумя промышленными зданиями — кирпичными и старыми, с выбитыми стеклами на верхних этажах. Здесь разместилась пара трейлеров, несколько столиков со скатертями из пленки и небольшой грим-закуток, огороженный пластиковой ширмой.

Народу было человек двадцать, и большинство из них я узнал, видел уже их на той крыше. Синяки на них все еще не сошли, но и смотрели они на меня без откровенной враждебности, с любопытством. Все-таки не каждый день видишь парня, который отбился без малого от десятка народа.