Надя Смирнова – Мы всего лишь осколки (страница 5)

– Можем сходить в другой раз, – ляпаю я, не подумав.

– Знаешь, чего я хочу сейчас? Напиться и трахнуть кого-нибудь под кустом, – он вроде шутит моими же словами, но не смеется. Вздыхает и продолжает: – И чтобы мне потом не пришлось разбираться с последствиями моих глупостей… Так что давай просто пойдем в кино.

Я киваю. Это он сейчас так шутил? Да или нет?

Мы заходим в кинотеатр. Тут собралась целая толпа, как обычно по вечерам в выходные. Я знаю это не потому, что так люблю кино и хожу смотреть фильмы, нет. Фильмы я давно не смотрела, и в кино тоже не была.

Мы протискиваемся сквозь толпу, и я вижу знакомую женщину. Она ходит между влюбленными парочками с охапкой цветов, замечает меня, и ее глаза округляются. Затем она улыбается беззубой улыбкой, перехватывает свою ношу поудобнее и показывает мне большой палец. Я улыбаюсь в ответ, а она отворачивается и продает букетик прыщавому парнишке. Раньше я тоже здесь торговала цветами, но бросила эту затею, нашла дело повыгоднее.

Мы заходим в зал и садимся в самом центре. Костя все это время молчал и сейчас спохватился.

– Ой, извини, надо было взять попкорн или газировку. Я схожу сейчас, – он встает, но я останавливаю его.

– Все в порядке, ничего не надо.

– Точно?

– Да, – я киваю, и он садится обратно, берет меня за руку, переплетает наши пальцы и молча смотрит на пока еще пустой экран, сжимает челюсти, и мне не уютно, хочется забрать руку, но я почему-то не решаюсь.

Свет гаснет, и гомон смолкает. Начинается фильм, и рука сжимает мою руку сильнее, а затем хватка ослабевает. Снова сжимается и снова ослабевает. Я смотрю на сидящего рядом мужчину и не понимаю, что это с ним? Он по-прежнему сжимает челюсти, так что на шее проступает узор из мышц и вен, точно так же, как делал это в машине, и смотрит на экран. Я могла бы поспорить, что фильма он не видит.

Меня охватывает паника. Я больше не хочу сидеть здесь, рядом с ним в темном зале, не хочу, чтобы так странно сжимали мою руку, но не ухожу, парализованная страхом. Пытаюсь отвлечься и смотрю на экран и вижу там фильм. Это какой-то очень старый фильм про большой корабль, девушку Розу и юношу. Настоящее настолько пугает меня сейчас, что я предпочитаю сосредоточиться на действии на экране, и мне это удается на удивление легко. Меня уже здесь нет, и ни одной из моих проблем тоже, я там, на корабле, вместе с Розой.

Только когда на экране появляются титры, и зрители неохотно встают со своих мест, я понимаю, что плакала. Я выдергиваю руку, лезу в сумочку, достаю платок, наспех вытираю слезы и только потом поворачиваюсь к Косте. Он внимательно наблюдает за мной.

– Пойдем?

Я киваю и шмыгаю носом, и он снова берет меня за руку, переплетает пальцы, но, к счастью, не сжимает. Мы выходим из зала, и я с облегчением замечаю на щеках других девушек дорожки от слез.

Мы выходим из кинотеатра, по-прежнему держась за руки, и Костя отпускает мою, лишь открывая дверцу машины. Сажусь на сиденье и не знаю, что сказать, назад мы едем тоже молча. Останавливаемся перед домом и проходим к калитке.

– Прости, я совсем тебя не развлекал. Надеюсь, фильм компенсировал мое угрюмое настроение?

Я киваю и легко улыбаюсь:

– Да.

– Я заеду завтра за тобой около девяти.

Он не спрашивает, а утверждает, и потому я даже не отвечаю. И Костя наклоняется и целует меня в губы. Просто легко касается своими губами моих, а затем отстраняется, бросает «пока» и идет к машине. Я смотрю, как он садится в машину и уезжает, и только тогда подношу руку к губам, не ошиблась ли я?

Я тихонько пробираюсь в дом, захожу в спальню и беру халат с ночной рубашкой, а затем отправляюсь в ванную. Я включаю воду, собираюсь умываться, но вместо этого долго смотрю на свое отражение в зеркале. Он меня поцеловал! Не так, как в фильме, а просто легко коснулся своими губами моих. Настоящие мужские губы коснулись моих девичьих. Поцеловал. Об остальном я и забыла, помню лишь то, что его губы коснулись моих!

От непрерывного созерцания своих губ в зеркале меня отвлекает только одна мысль, украдкой пробравшаяся в голову. Наш счетчик крутится как сумасшедший, считая бесцельно потраченную воду. Я вздрагиваю и быстро умываюсь, чищу зубы, надеваю ночную рубашку и халат, сняв наконец легкомысленный цветочек. Крадусь в комнату и понимаю, что Снежана не спит. Она меня ждала и сейчас в своей кровати лежит без сна, разрываемая между любопытством и обидой.

Я отворачиваюсь от нее к стене и снова трогаю свои губы. Возможно, он даже не придал этому поцелую значения, но это имеет значение для меня, и я позволяю себе помечтать.

Будильник звонит предательски рано, но с первым же сигналом я вскакиваю, иначе провалюсь в сон опять. Сегодня воскресенье – мой любимый день недели. Сегодня выходной у всех, а это значит, что я снимаю с себя роль надзирателя и позволяю каждому члену моей семьи делать, что вздумается. В разумных пределах, конечно, но все же.

Каждый может встать, когда захочет, позавтракать, когда вздумается, у нас нет никакого четкого плана на день. Обычно я расписываю день для каждого члена семьи, и все живут по этому графику. Никто не возражает, ведь разделение обязанностей и правильное их выполнение просто необходимо для нашего выживания. Иначе, клубника засохнет, торты и пирожные не испекутся, козы не получат достаточно корма и не дадут молока, а мы останемся без денег.

Сегодня выходной, и я позволяю себе забыться. Я неустанно вспоминаю вчерашний вечер и рассказываю моим сестрам в красках сюжет фильма. Трем самым младшим, конечно же. Я делаю его более простым, и в конце у меня главные герои, Роза и Джек, спасаются. Девочки слушают, раскрыв рты, а после целый день ходят за мной хвостом, прося рассказать еще раз.

Ближе к вечеру мои бусины, так мне нравится называть троих младших сестренок, идут в развалины недалеко от нас. Дом там был разрушен при бомбежке, но зато во дворе остались качели и старая скрипучая карусель, к ним-то и устремляются бусины.

А я отправляюсь в наш сад. Здесь, между рядами яблонь, груш и слив, мы устроили грядки. Я надеваю садовые перчатки и усаживаюсь на маленький стульчик полоть. Наслаждаюсь тишиной и покоем, пением птиц, своими мыслями и продолжаю мечтать.

Когда моя работа подходит к концу, в саду появляется Снежана. Она ластится и хочет помириться. Мне не устоять, я снимаю перчатки и обнимаю сестру. Сегодня у меня слишком хорошее настроение.

Снежана придвигается ко мне ближе, и я вижу озорной блеск в ее глазах. Сестра шепчет мне:

– Ну расскажи…

– Что рассказать? – спрашиваю я, будто не понимаю.

– Ты и сама знаешь.

Я молчу, и эта плутовка продолжает:

– Современные молодые парни, а этот мужчина тем более, хотят не просто держаться за руки и разговаривать. – Она говорит моими же словами, без труда копируя интонацию моего голоса, и если она продолжит, я ее убью! Снежана, конечно же, продолжает: – Уже напоил и трахнул в кустах?

На последнем слове она отскакивает в сторону быстрее, чем я успеваю среагировать, но я все же кидаю в нее свернутые клубком перчатки. Снежана уклоняется, хохочет и прячется за старой яблоней, а затем выскакивает из-за дерева и кидает перчатки в меня. Я тоже уклоняюсь, перепрыгиваю грядку, хватаю перчатки и бегу за Снежаной по саду. Она визжит и ныряет в виноградные заросли и оттуда хохочет. Я обегаю их и кидаю – в этот раз попадаю в цель, и теперь убегать приходится мне.

Мы носимся по саду друг за другом добрых полчаса, а затем валяемся на том небольшом клочке газонной травы, который у нас еще остался не засаженным, и я делюсь с сестрой тайной.

– Он меня поцеловал.

Снежана мигом переворачивается со спины на живот и смотрит на мое лицо.

– Правда?

Я морщусь.

– Ну, не прям поцеловал. Просто коснулся губами моих губ. Легко коснулся, – поясняю я. Почему-то это легкое прикосновение кажется мне самым важным из того, что было вчера. Но я рассказываю сестре и про переплетенные пальцы, а вот про сжатые челюсти – нет. И про то, как он сжимал и разжимал руку, и какое жутковатое у меня появлялось ощущение при этом, тоже. Ей не рассказываю, зато вспоминаю сама.

Наконец Снежана вскакивает и с криком «Запеканка!» бежит в дом. Если она ее сожгла, наш ужин будет не ахти, но я не бегу за ней решать проблему ужина, а лежу одна и думаю.

А что, если он маньяк? У меня бегут мурашки от этой мысли. Разве я не слышала всех этих жутких историй? Что, если он сошел с ума на этой треклятой войне? Ведь сколько людей за пятнадцать лет просто сошли с ума, и убийства, и насилие для них стали нормой.

Сжимал и разжимал руку, будто хватался за меня. Или же нет? Может, я зря себя накручиваю? Может, у него просто какие-то неприятности, и это все нормально? И сжатые челюсти, и руки?

Я совсем не знаю мужчин. Папа погиб более пяти лет назад, и больше мужчин в моей жизни нет. Мои клиентки в основном женщины в годах, конечно, я люблю и офицеров, они приезжают в отпуск на две недели и, желая поразить любимую девушку или жену, обычно заказывают цветы, клубнику с шампанским или торты, а чаще все разом. Но они не постоянны, молчаливы, появляются и исчезают, и, по сути, я не знаю о них ничего, кроме того, что можно задрать цену повыше.

Я нечаянно вспоминаю тех двоих, их безумный блеск в глазах и руки, шаркающие по моему телу… Нет, не буду их вспоминать! Это было давно! Я уже обо всем забыла. Мои руки трясутся совсем как тогда, и пока воспоминания не накрыли меня с головой, иду в дом.