Надя Лоули – Балерина (страница 30)

Алла испуганно на него посмотрела, схватила брошенный на пол гостиничный халат и, накинув на себя, села напротив. Ее била нервная дрожь.

— Я слушаю тебя, Борис Александрович! — и ее подбородок гордо приподнялся, мол, говори, но это ничего не изменит.

Звереву все надоело — продажная тварь! — но промолчал и бросил конверт с деньгами на столик, стоящий между ними.

— Это твой гонорар!

— Нет, нет, Борис! Я не возьму… Пожалуйста, не надо! Ты же сказал, что мы с тобой — никто! — Она даже покрылась красными пятнами от волнения. — Не возьму!

— Что-о-о? — Зверев резко встал. Ему действительно все уже надоело до чертиков. Он подошел к ней совсем близко и снова взял ее за горло: — А я плачу тебе не за любовь! Ты получаешь деньги за работу! И хватит играть спектакль! Ты не в театре! — И разжал руки так резко, что она чуть не упала. У нее от страха потемнело в глазах: и правда — задушит! Ну и пусть! Ни за что не возьму! Ну что он может сделать? Пойду в полицию…

Потом еще больше испугалась: «В полицию? С ума сошла! А бумаги? А муж узнает?..»

Зверев внимательно на нее посмотрел и, как будто почувствовав, о чем она думает, вернулся и миролюбиво сказал:

— Алла Владимировна, это деньги за работу! Я хочу поговорить с тобой…

Но в Аллу словно бес вселился, она, решительно отодвинув конверт, прервала его:

— Нет, нет, я больше не хочу ни на кого работать! Не бу-ду! — И, не выдержав напряжения, опять заплакала. Но уже без истерики, а очень тихо и почти без слез: — Могу вернуть все деньги… — Она встала, опустив безвольно руки. — Я почти ничего не потратила. Только заплатила несколько раз в ресторане «Балалайка» — на дело… — И заходила по комнате кругами: — Не буду больше работать! Не бу-ду!

Борису сказка про белого бычка страшно надоела. Ну сколько можно, в конце концов! Он вскочил и, грубо взяв за плечи, посадил ее на место:

— Послушай, дорогая моя…

Его начало трясти от злости. Зверев отчетливо понял, что если сейчас он не поставит ее на место, дела никакого не будет, а будут встречи, обиды, слезы, истерики влюбленной и неудовлетворенной женщины. Надо это пресечь сейчас, или он упустит ситуацию из своих рук.

— Так, сиди и слушай меня внимательно! И забудь слова «не могу больше работать», «не хочу встречаться», «верну деньги»…

Он почти закричал и сам удивился своей ярости. Но тут же себя остановил — не срываться! — и уже спокойнее продолжил:

— Никаких встреч в отеле больше не будет! Ты меня поняла?

Аллочка, отвернувшись в сторону, молчала. А его словно прорвало, он развернул ее лицо руками к себе:

— Нечего отворачиваться! Смотри на меня! Ты будешь выполнять мои приказы беспрекословно! Поняла?

— Я все поняла, Борис, но работать я больше не буду. Не буду! — И снова отвернулась. На лице проявилось неимоверное упрямство, она, по-видимому, пошла «ва-банк».

— Ты уверена?

— Да!

— Хорошо! Не будешь! Твоя воля!

Но знай, ты вынуждаешь меня прибегать к крайним мерам. Я не хотел делать этого! Борис встал, с шумом открыл кейс и достал оттуда конверты.

Алла удивленно посмотрела на него. А Зверев с большим злорадством затряс перед ней шуршащими пакетами:

— Не будешь? Не надо! А вот эти письма: одно твоему мужу, с фотографиями, другое — в управление безопасности Франции, будут отправлены — завтра! Пусть они знают, кто ты! — И Борис с раздражением бросил конверты прямо ей в лицо: — Вот тебе, получай!

Алла в испуге отпрянула, и пакеты упали на пол. Тишина снова воцарилась в номере. Только из соседнего номера слышались веселые голоса и смех. Обреченная и пораженная, Алла молчала. Она все поняла. Борис Александрович прошел к дверям и у самого выхода сказал:

— Подумай. Можешь не спешить, номер в гостинице оплачен на сутки. Я позвоню тебе через понедельник. В десять утра. — И он, не попрощавшись, с силой хлопнул дверью.

Оцепенев от ужаса, она неподвижно сидела еще несколько минут. Ей не хотелось верить, что все произошедшее с ней сейчас — правда.

Она встала с кресла и боязливо переступила через пакеты, зашуршавшие под ногами. Молча подошла к окну, плакать не было сил. В окно виднелась нарядная в свете вечерних фонарей улица, по которой мчались машины, пробегали одинокие прохожие. Ночь поглощала город. Страх и тоска охватили ее. Алла посмотрела на часы: половина десятого.

Надо ехать домой, ничего изменить уже нельзя!

Она непослушными от волнения руками подняла конверты и брезгливо бросила на журнальный столик. Еще минуту в нерешительности смотрела на них. Потом открыла первый пакет — деньги! Не считая, равнодушно отложила в сторону. Потом, замирая от страха, вскрыла второй: фотокопии ее донесений и рапортов. Взяла один из листочков — «…плохо отзывался о цензурном надзоре над постановкой спектакля…» — бедный Глушков, по ее вине ему закрыли выезд за границу. Аллочка покраснела и засунула листки обратно в пакет. Ей не хотелось ворошить свое прошлое. Слишком больно и стыдно…

— Ну а что там в третьем? — Дрожащими пальцами надорвала хрустящую бумагу: фотографии рассыпались по полу. — Что это?

Она не могла поверить своим глазам:

— Боже! Кто это? Я-я-я-я??? Не может быть! — Алла ожидала увидеть что угодно. Только не это! — Подлец! Какой подлец! — прошептала она в ужасе.

Потом упала на кровать и закрыла глаза. «Какой позор! Это хуже любого доноса!» В этот момент она поняла, что жить больше не хочет.

Долго лежала, уткнувшись лицом в подушку. Ближе к ночи она совсем потеряла реальность пространства и времени. Потом, словно очнувшись, провела по шее привычным жестом и, не нащупав цепочки, в ужасе открыла глаза. Реальность вернулась. Значит, все, что произошло здесь, не сон. Она через силу встала и начала безучастно одеваться. Взяла в руки украшение и попыталась закрепить разорванную цепочку — пальцы не слушались. Алла безучастно положила свой талисман в сумочку. Уже собравшись уходить, задержалась у бара и выпила рюмку коньяка. Потом еще одну и еще… Немного успокоившись, разорвала бумаги и фотографии на мелкие клочки и спустила в унитаз: «Вот так тебе, Зверь! — Стало еще легче. — А, пусть все катится в тартарары!» — Она обреченно махнула рукой и выпила еще.

Посидела недолго в кресле и, качаясь от усталости и выпитого, обреченно пошла из номера. Будь что будет! Еду домой…

Едва передвигая ногами, ничего не видя вокруг, вышла из отеля.

— Такси! На улицу Моцарта, пожалуйста!

49

Зима в Биаррице в этот год была необычно холодной. Ледяной ветер с Пиренейских гор и дожди с Атлантики сделали невозможными обычные ежедневные прогулки по набережной, розы в саду, цветущие круглый год, пожухли и свернулись в мокрые комочки.

Женя вышла из дома. В церкви на набережной Императрицы ее ждал отец Николай.

— Проходи, милая, проходи! — отец Николай придвинул два стула из конторки. — Ничего не скрывай. Говори, Евгенюшка, что давит и терзает твою душу?

Евгения опустилась на колени и, положив сцепленные руки на спинку стула, наклонила на них голову:

— Мне надо исповедоваться, батюшка, — проговорила она с трудом, — не могу больше носить это в себе… Не могу!

Он перекрестил ее трижды, прочитал молитву, сел на придвинутый стул и выжидательно посмотрел на нее. Было видно, что она чего-то боится и не решается начать исповедь. Тишина в храме, наполненная потрескиванием свечей и звуками приглушенных голосов прихожан, молящихся за узорной перегородкой молебни, действовала успокаивающе и располагала к откровению. Женя тяжело вздохнула, перекрестилась еще раз и тихо начала говорить:

— Терзает меня, отец Николай, мое прошлое, от которого, видимо, мне не уйти. Ну, вы знаете об этом… — И она, опустив голову еще ниже, поведала святому отцу, что недавно навестила свою подругу в Париже, которая вдруг собралась вернуться в Советский Союз. Но дело не в этом. Евгения подняла глаза и, поймав сочувственный и внимательный взгляд батюшки, продолжила:

— В поезде, когда я возвращалась из Парижа домой, меня настиг человек ОТТУДА… — Голос Жени сорвался, и она не смогла сдержаться: — Это ужасно… — Слезы потекли по лицу молодой женщины, и она закрыла лицо платком.

Отец Николай молчал. Подождав немного, он положил ей руку на голову и успокоительно погладил:

— Поплачь, милая, поплачь! Потом расскажешь. Вижу, как тебе худо…Евгения, благодарно блеснув на него мокрыми глазами, уткнулась в платок, и ее плечи мелко затряслись. Батюшка сочувственно вздохнул, встал и прошел к себе в келью. Через минуту он вернулся. В руках у него была маленькая деревянная иконка:

— Возьми, Евгенюшка, — это образ святого великомученика Пантелеймона, защитника всех больных, а также страждущих вдали от Родины, освящена в Монастыре на Святой Горе Афон.

Женя подняла голову и сквозь слезы признательно улыбнулась:

— Спасибо, батюшка! — и, перекрестившись, взяла иконку. Помолчала какое-то время, потом вытерла платочком мокрое лицо и уже более-менее спокойно продолжила:

— У них на меня досье, рапорты, записки. Заявление о принятии на службу информатором КГБ… Понимаете, мне некуда деваться от них…

Священник слушал внимательно, стараясь не перебивать близкую к нервному срыву молодую женщину.

— Но это еще не все! — Слезы опять хлынули из глаз, которые она поспешно начала вытирать, замолчав на минуту.

— Говори, говори, милая. Не волнуйся…