Надя Хедвиг – Темнота в тебе (страница 6)

– Слушай, ты не знаешь, как делать то задание к коллоквиуму по лингвистике? – скороговоркой выпалила она.

Аня снова усмехнулась.

– Мне на какой вопрос отвечать?

У прилавка со сладостями образовалась небольшая очередь. Стали подтягиваться другие студенты.

– Про задание, – быстро добавила Хася. – Если можно.

Аня поправила массивные часы на запястье – по виду мужские.

– Сейчас вот как раз семинар заканчивается. Там наверняка объясняли, как делать задание. – Глаза у Ани были серые и прозрачные, как вода в неглубоком озере. В них, как юркие золотистые рыбки, мелькали задорные искорки.

– Я на него не успела, – буркнула Хася, уже жалея, что спросила.

Конечно, Аня ничего не скажет. Она же не хотела быть ни с кем в группе. Зачем ей делиться?..

У прилавка открыли кассу, застучали чашками, зазвенели мелочью, и столовая наполнилась обычным студенческим шумом: сплетнями, философскими разговорами и ленивой послеобеденной суетой. Из кухни потек сдобный запах теста.

– Ясно, – Аня поднялась, подтянула рукава еще выше, к самым локтям. – Я знаю, как делать задание. Но тебе не понравится.

Хася тоже поднялась – и чуть не выругалась, почувствовав, как из нее вытекли остатки смазки.

– Почему не понравится?

– Это за рамками, – коротко сообщила Аня.

– Отлично. В пень рамки! – с готовностью выпалила Хася. – Если не нужно будет выдумывать новый язык, я вообще на все согласна.

Аня окинула ее оценивающим взглядом.

– Прямо на все?

Хася энергично закивала. Аня, явно что-то про себя решив, вытащила из заднего кармана джинсов телефон.

– Как тебя найти в востапе?.. – Она опустила глаза, а когда снова подняла, чертики в них так и плясали. – …тёзка?

***

Вечером Аня изложила свой план. Прочитав сообщение, Хася представила себе строгое лицо Ольшевского, его тонкую вязаную жилетку, красные пальцы, сжимающие мел, и покачала головой. Он их выгонит. Напишет кляузу. Напишет декану. Позвонит родителям.

Хотя нет. В институте же не звонят.

Значит, просто искупает в презрении. И не допустит к экзаменам.

«Можешь не участвовать, – написала Аня. – Проблем ноль».

На аватарке у нее стоял знак, напоминающий латинскую N. Ник был написан латиницей: Hagi. Вместо того, чтобы загуглить те четыре буквы, что Аня назвала, Хася вбила в поисковик «Хагалаз» и принялась читать. Руна старшего футарка… В переводе с древнегерманского означает «град»… Символизирует разрушение, уничтожение старого ради нового, избавление от застоя и стереотипов.

Хася постучала по столешнице длинными ногтями. Так можно не только от стереотипов, но и от места на факультете избавиться. А во второй раз ее точно не примут обратно.

– Хася, на ужин картошка! – донеслось из кухни. – Сделать пюре? Или будешь так?

Хася на автомате прикинула количество калорий: в пюре кроме масла будет молоко. Сто калорий на сто грамм… Лучше обычную.

– Сделаю пюре! – крикнула мама.

Хасе стало не по себе. Ощущение напоминало то, что накрыло с утра у гинеколога. Беспомощность и какая-то детская обида. Хотя на что обижаться? Мама же о ней заботится.

«Там действительно свой язык?» – напечатала Хася – и не отправила. Глупый вопрос. Аня не производила впечатление человека, который возьмется за дело без уверенности в результате. Она попробовала иначе:

«Ты знаешь этот язык?»

«Да. Но для чистоты эксперимента предлагаю тебе пойти в клуб и поработать «в поле».

– В поле, – повторила Хася одними губами, разглядывая орнамент внутри выгравированной на дереве руны – фото какого-то амулета.

– Хася, иди есть! – позвала мама.

Ощущение беспомощности вернулось. Хася низко опустила голову и почти уперлась подбородком в грудь. Крепко зажмурилась, пытаясь избавиться от навязчивой картинки: она на проклятом кресле, растерянная, растянутая и жалкая.

Срочно нужно было принять хотя бы одно самостоятельное решение.

– Иду! – крикнула она и напечатала: «Давай».

В конце концов, там, где предыдущий преподаватель прервал бы дискуссию, Ольшевский предложил Ане компромисс. Может, не такой уж он и занудный?..

***

С того вечера Хася думала только об этом. Засыпала, отсчитывая дни до заветного похода «в поле». Просыпалась, спрашивая себя – она правда это сделает? Закрывшись по вечерам в комнате, перебирала блестящий чешский бисер и гадала, как оно будет. Аня заверила, что они пойдут в так называемый «свободный день», когда можно просто смотреть, и пообещала, что все будет безопасно. Даже, можно сказать, обыденно.

Так и сказала – «обыденно».

Приближалась пятница – день икс. А еще день очередной лекции по лингвистике. На этот раз Хася пришла пораньше, чтобы занять неприметное место в пятом ряду. Она рассудила, что раз Ольшевский привык мониторить галерку, лучше сесть поближе к центру. Аня, как обычно, заняла место в первом ряду.

Галерка гудела, поточка полнилась ароматом пирожков с капустой и горьковатым запахом кофе. Хася пролистывала первую главу учебника по языкознанию и размышляла, какую сумочку взять с собой в клуб. Или лучше рюкзак? Ей понадобится делать записи или хватит заметок в телефоне? А если она не успеет записывать? Хотя уж печатает-то она точно быстрее, чем пишет…

– Да наверняка женат, – со знанием дела сказал кто-то почти над ухом.

Говорили, видимо, на ряд выше.

– Думаешь? Кольца вроде нет… – задумчиво протянул другой голос. Хася узнала одну из платниц с русского отделения. – Да и кому такой сдался?

– А кто еще ему такие жилеточки вяжет?

– Мама?

Девушки прыснули.

– Ставлю сотку, что он гей, – уверенно заявил третий голос.

– Надо в соцсетях почекать…

– А его нигде нет, я искала. Вконтакте нет, в инсте тоже. В Интернете только научные статьи и монография.

Дверь в поточку хлопнула – на пороге появился Ольшевский. Сегодня он был не в жилетке, а в вязаном кардигане поверх темной клетчатой рубашки. В одной руке держал кожаную папку, в другой почему-то мел, хотя к доске еще не подходил. Ольшевский окинул ряды цепким взглядом и начал без предисловий:

– Итак. В прошлый раз мы говорили о природе языка. Сегодня опишем его как социокультурное явление. Можно ли сказать, что язык представляет собой чисто биологический феномен, подобный, например, способности ходить и принимать пищу? – Дверь снова открылась, и в поточку просочилась опоздавшая студентка. Ольшевский рассеянно мазнул по ней взглядом, заложил руки за спину и начал неторопливо прохаживаться вдоль доски. – Согласно данной концепции, способность общаться с окружающими людьми передается детям по наследству. Однако такая точка зрения на природу языка представляется необоснованной…

Хася пыталась представить, как он будет смотреть на них с Аней во время коллоквиума.

– Я же говорю, гей, – донесся хриплый шепот со спины. – Смотри, у него две дырки в ухе. Я сфотала…

Ужасно захотелось повернуть голову и тоже глянуть на фото – но Хася, конечно, не пошевелилась. Вслушивалась в хорошо поставленный голос, всматривалась в бледный профиль на фоне темно-зеленой доски – прямой нос, высокие скулы, чуть скошенный подбородок без следов растительности, – и размышляла, почему всем так важно, какая у преподавателя ориентация. Ее вот интересовала исключительно степень его консерватизма.

Ольшевский вдруг замолчал. Хася не сразу поняла, что он смотрит на нее в упор, а за ним, как по цепочке, поворачивают головы остальные. Сердце подскочило к горлу и замерло, уши накрыла глухая тишина. Кто-то пихнул ее ручкой в плечо, и тот же голос, что ставил на гея, шикнул:

– Перестань стучать!

Оказалось, она задумалась и по привычке принялась постукивать ногтями по ветхой столешнице – звук, усиленный акустикой аудитории-амфитеатра, разносился по всей поточке.

– Извините, пожалуйста, – промямлила Хася и спрятала руки под себя. Щеки превратились в два раскаленных шара, в груди стало больно от недостатка воздуха.

Ольшевский отвел глаза и продолжил лекцию, а она так и сидела, чувствуя на лбу печать его немигающего взгляда.

Репетиция коллоквиума явно была провалена.

***