Надя Алексеева – Полунощница (страница 40)
Дед сполз с дивана, на карачках подтянулся к окну, привстал, закрыл форточку. Рухнул на пол вовсе без сил.
– Замерз, что ли? – навис над ним Митрюхин. – К Семену пора. Может, это самое, подарим ему чуток на днюху?
Дед Иван схватил Митрюхина за рукав.
– Если, паскуда, хоть кому пикнешь, я тебя размондорю кухонным пером. Мне все равно будет.
Митрюхин, трезвея, заморгал. Дед Иван сообразил, что никогда на фене с ним не говорил из-за Шурика, который все за всеми повторял.
Сегодня звонить будут, лестница не заперта теперь, а что, если подняться? Напоследок? Дорогой с кладбища башня чуть качалась в глазах Семена, голова трещала. Когда миновал поле – встала ровнее. Приехал родственничек со своими вопросами, а что ему, Семену, ответить? Как так вышло? Он и теперь точного ответа не знал. Вот ему сегодня стукнуло столько же, как тогда отцу. Пятьдесят семь. Но разве сравнишь? Колокольня да обгрызенный колокол только и знают, отчего отец так распорядился своей жизнью. Их жизнями.
Семен давно не приближался к колокольне. Вот она, остается лишь каре обогнуть.
Тогда участковый велел вход на нее заколотить, повесить замок. Семен лет до тридцати не мог смотреть на панораму храма. Отворачивался. Или не поднимал головы. Во дворе у крыльца больше не стучали в домино, за чекушками и мясом в магазин ходили всё реже. Инвалиды умирали, будто отец освободил их от этой жизни. Указал путь.
В восемьдесят девятом прибыли и освоились первые монахи, на острове затеяли ремонт. Жалкие они были, первопроходцы. Ходили с налобным фонарями, как шахтеры, служили в пустых кельях, обогревались буржуйками. Говорили, храм придется заново освящать, потому что при магазине здесь мясо рубили, а в церкви кровь не проливают.
Местные помогали на стройке, кто в силах был. Семен вызвался ошкурить и покрасить колокольню изнутри – хотелось первому туда подняться. Да и других желающих не было.
Семен помнил, как стоял на пустой верхотуре. Единственный уцелевший колокол с погрызенной временем юбкой чего-то ждал от него. Семен собирал в мешок старые стрижиные гнезда, шпателем соскребал помет. Ненароком сковырнул кругляш, вросший в пол. Разбил. Оттуда вылетела монетка. Пошкрябал ногтем. Утер выступивший пот на лбу. Не мог не узнать отцовский талисман. Целовал эти ржавые двадцать копеек и все оглядывался – не видит ли кто. Никого вокруг. Даже чаек. Серое как тряпка небо, такая же вода, желтый лес. Осень.
Открытая банка с краской подернулась пленкой, а Семен все торчал на ветру. Он бы и дальше тут стоял, эти прогнившие ступени (настоятель сказал: «Весной заменим с божьей помощью») помнили отца. Поговорить о нем хотелось нестерпимо. Только не с кем.
Похороны тогда устроили наспех. Отцу и остальным. Бандитов всех троих положили в одну могилу, Суладзе (почтительно) – в другую. В те самые, что по приказу главврача были вырыты заранее. Семен в предчувствие Суладзе не верил, он ни во что больше не верил. Отцу могилу сам выкопал. Большая могила вышла, как для высокого человека размечают. Правда, далеко за овражком, в лесу, считай. Ближе копать Лаврентьева не дала. Заголосила, что покоя никому не будет, если самоубийцу положить рядом.
После похорон Семен в палате у коки Томы то отца оплакивал, то крыл Ваську обрубком и дезертиром. То «командир, командир», а сам свалил с площади и не обернулся. О том, что Ёлка сбежала с участковым, он тогда еще не знал. Тетка молчала, гладила его по макушке, как маленького. Хвалила, что сделал, как Лаврентьева велела.
– Сень, не ссорься ты зря с людьми. И фамилию, как паспорт будешь получать, материнскую возьми, от греха подальше.
Мать на соседней койке кивала, шлепала губами, заплеталась языком, как пьяная, все больше плакала. Семен понимал, что после инсульта она уже не встанет. Женечкина койка пустовала. Та под шумок сошлась с рыбаком-карелом, отселилась в Зимнюю. В другой конец коридора. Засобиралась было в подосёновскую комнату въехать: мол, Семену одному столько места не надо и вообще «он парень молодой, уедет скоро». Кока Тома отчихвостила ее с такой злобой, что Женечка ночью съехала, не простившись.
Вернись к ним Васька, Семен бы забыл все проклятия, вцепился в него, заставил заново пересказать про каждый окоп, про каждый снаряд… Да что там! Травинка, которую жевал отец на привале, теперь освятилась для Семена. Но Васька, подавшийся в отшельники, при встрече лишь молча смотрел. Или убегал прочь.
Летом восемьдесят четвертого умерла кока Тома, следом мать.
Когда последних инвалидов переводили в Видлицу, Васька пропал без вести. Семен искал его у сторожки, огибал остров на лодке, звал. Умолял. Выл. Хрипел.
С материка приезжали, спрашивали отшельника. Никто ничего не знал.
С возвращением монахов Семен чистил колокольню каждую весну. Одно время думал даже на звонаря выучиться.
Потом прошел слух, что заказали нового «Немого царя». Появились, значит, средства. Приехали москвичи, долго измеряли там и сям, проходили лазером, просили Семена отойти в сторону. Они сколачивали настилы, скрывая слой помета, который еще помнил отца. Они красили стены. Нажаловались владыке, что местный мужик торчит на колокольне. Смотрит и ничего не делает, а у них сроки: «Не одни вы в апреле колокол ставите».
Настоятель попросил Семена не мешать работам. Очень вежливо попросил. С тех пор Семен в храм не заходил.
Семен пошел к колокольне напрямик через подъезд каре, не вокруг, как просили ходить мирских. Нечего больше бояться. Глаз зацепился за поленницу у Гошиной комнаты. Дрова на острове к весне совсем на исходе, а тут сложена в полный человеческий рост, душистая, чурочки одна к одной. Семен хотел было поддать поленницу ногой, пусть Гоша еще раз сложит, повозится. Или прихватить пару поленьев себе? Разговор за дверью заставил его спрятаться за дровами, прислушаться.
– Георгий, лучше верни деньги на счет, как было, и благословим тебя с острова хоть завтра.
– С какой стати мне уезжать? Ваши счета, вы и разбирайтесь. На мне никаких финансовых проводок нет, а волонтеры, они бесплатные. Да блин, вы меня никогда к деньгам-то не подпускали.
– Ну да, лису в курятник, – хмыкнул знакомый голос.
– А кто ребят из военной части на ваши работы звать будет, если не я? Технику вам чинят, картошку копают. За порядком, если что, приглядывают. Или с Зимней разобрались, всё, мы не нужны?
– У
В повисшей паузе Семен, совсем протрезвевший, боялся сглотнуть. Пришлось. Раз, другой, третий. Гоша откашлялся. Эконом долго молчал.
– Пятнадцать миллионов, не стыдно тебе, люди жертвовали на храм.
Семен вспомнил, как его вытолкали взашей из «экономной», жаба задавила ему заплатить. Эконом запричитал:
– Сколько дыр в хозяйстве, одни дыры: то, это, Зимняя вот еще. Думаешь, подарок нам прямо? Да там все переделывать. Снести и заново отстроить и то проще было бы… Кто Митрюхина до электрики допустил?
– Значит, так, когда проводку тянули, я еще служил, так что не надо. А то, что не бузят из-за выселения, наша с ребятами заслуга. Силу все понимают.
– Гостиница Зимняя изначально музей, жили там самозахватом. Тебе запомнить только это нужно.
Шаги внутри комнаты, голоса приблизились. Эконом стоял уже у двери.
– Георгий, я тебе, как брату, три дня даю. Не вернешь, с владыкой будешь разбираться.
– У кого из ваших доступ к счетам был, подумайте лучше? Может, келейники постарались?
– Сам говорил, что тебе именно эта сумма нужна. Пятнадцать миллионов, нолик к нолику. Всем рассказывал.
– Ну и зачем мне самого себя подставлять?
– Не верю я в такие совпадения.
Чмокнула обивка двери. Сквозь щелку в поленнице Семен увидел, как вышел эконом, поджимая губы, отчего нос его казался еще длиннее. Гоша выглянул следом. Осмотрелся, поправил бляху на ремне. Хмыкнул, закрылся у себя.
С той стороны подъезда кто-то просил у эконома благословения. Семен поспешил уйти, как пришел. То, что эконома основательно пощипали, его развеселило. Есть все-таки Бог. Семен едва не сказал это вслух. Но там было что-то еще. «Проще заново отстроить», – так он сказал, кажется. Выходит, Зимнюю снесут?
Всю пятницу, посоветовавшись со случайно проходившим монахом, который как-то весь вытянулся при упоминании старца, Ёлка постилась. На завтрак попросила кашу на воде, орехи, чернослив, поджаренный хлеб, черный кофе. Хотя время близилось к полудню, прочла утренние молитвы: книги нашлись на стойке администратора. Затем уложила волосы под итальянский платок, слегка подвела брови. Пока ожидала «такси», решила набрать воды из источника.
Во внутреннем каре было безлюдно. Тишину нарушали только раскричавшиеся над колокольней чайки. Ёлка, негромко стуча каблуками по брусчатке, подошла к крыльцу храма, подняла щепоть ко лбу перекреститься – и замерла, вся сжалась, скрутилась. Что-то огромное с бахом и лязгом вдарило у ее ног, обрызгало юбку, плеснуло за голенище сапога. Холодная струя, просочившись сквозь колготки, уже согревалась о ступню.
Когда Ёлка открыла глаза – перед ней лежал Подосёнов. Ничком, со свернутой шеей, раскинув руки. Даже вихор его состоял из этой странной воды, отражавшей тучи. Словно Подосёнов был соткан из неба и вот так напомнил о себе.