Надя Алексеева – Полунощница (страница 41)
Знакомый волонтер в очках суетился, извинялся. Ёлка не помнила, что ему отвечала. Поспешила назад, в номер, не сообразив пожаловаться на таких работников. Прошла мимо администратора, не разобрав, что та спросила. На лестнице едва не сшибла женщину, с которой недавно завтракала.
Если бы ее этим ведром убило?
Но не этого она страшилась, а Подосёнова, который развалил ее жизнь и снова явился. Какой уж тут старец! Колени дрожали, руки, пока открывала дверь номера, вовсе не слушались. Не будь ее волосы тщательно прокрашены, тонированы – вмиг бы сделалась седой.
В номере Ёлка целовала икону, гладила полоски пластыря, державшего ее сбережения. Только сейчас рассмотрела образ – Николай Чудотворец. Лик был написан выпукло, крупным мазком: святой будто выглядывал из доски, брови его были чуть сдвинуты к переносице, образуя тонкую морщину-укор.
Приняв успокоительное, Ёлка задремала с иконой на груди, не сняв юбку и свитер. Ей приснилось, как кто-то заглянул в комнату, желтая полоса света из коридора будто обнажила ее тело. Щель быстро сомкнулась.
Ёлка перевернулась на живот, укрылась с головой одеялом.
А в то утро Ёлка проснулась в синем платье от гудка парохода. Прошел мимо, впервые в воскресенье на Валаам не ступил ни один турист.
«Ах, да, наверное, оцепили», – вспомнила Ёлка.
И тут же живот точно в сосульку смерзся. Егор мертв.
На Красном филиале было тихо, туристы в палатках еще не проснулись. Но Ёлку это больше не волновало. Мать куда-то ушла. Умывшись, наспех повязав волосы косынкой, она выкатила из сарая велосипед. Сегодня в ней уже не осталось яростной мощи, силы под скрип педалей утекли в мшистую валаамскую землю, а их место, как лужи-ламбы в ливень, заливало болью до краев. Она старалась не помнить черные брови, гладкий, как у мальчишки, торс, глаза, блестевшие, а потом угасшие, которые она так и не решилась закрыть, иначе раскисла бы, не докрутила.
Из-за подсохшей осины выскочил желтый кот, шмыгнул в заросли. Чтоб тебя! Засмотревшись, Ёлка перелетела через руль и скатилась аккурат в ламбу. Сколько она себя помнила, в этом месте в любую погоду озерцо собиралось в форме Африки. Осина шуршала листьями на ветру.
Пощупала ноги-руки – ничего не сломала, но в колене хрустнуло. Наступать больно. Пришлось Ёлке в грязном платье ковылять пешком, опираясь на велосипед.
С пригорка показалась колокольня, и Ёлка увидела, как что-то сбросили сверху на площадь. Может, посылка? С вертолета? Да вроде не стрекочет, тихо кругом. Пошла быстрее. Скривившись, отвернулась от лодочного сарая. Он, поразительное дело, стоял ровно такой же, как в начале сезона.
Во внутреннем дворе интерната Ёлка выдохнула: вот она, толпа. Разглядела участкового, покатила велосипед прямо на него.
– Да что же вы, санитарочки. Голову подымите хоть ему. Как же он на высоту попал? Товарищи, разойдись, протокол составим. Глаза, глаза закрыть надо. Антонина, Антонина Алексевна, горе-то. Как он туда? Васька, вставай. Тащи его, ребята, водой облей. За него не ляжешь в гроб. Ты сын ему, что ли? Помоги санитаркам на носилки положить. В сторону, в сторону, товарищи. Дайте работать, протокол составить. Семен, подыми мать лучше. У-у-у-у! – гудела толпа.
Прорвавшись, Ёлка увидела, как Семен и Васька тянут за руки Подосёнова. У того от крови лицо полосатое, в глубоких морщинах лужицы собираются, гимнастерка вся потемневшая.
Голова Ёлки работала странно. Она все видела отчетливо, сухо, как объектив. Снимок, еще один.
Семен стоит серый с лица, сделает шаг – и назад.
Васька плачет, кулаками по камням бьет. Костыли валяются по обе стороны.
Антонина на лавке лежит, санитарки над ней.
Подосёнов прыгнул, значит.
– Так, тихо! Вот вы, девушка, кто? Где телефон, покажите?
Голос обращался к ней, потом – щелк! – на снимке круглое курносое лицо участкового.
– Пошли. – Ёлка, так и не отпустившая велосипед, теперь покатила его ровно, забыв про боль в колене.
Случайность, неумелые работники, старые воспоминания, монастырская пища – так объясняла Ёлка сегодня свой вчерашний страх. После завтрака, снова постного, она решила делать то, что умеет: общаться с начальством. Хозяйственными делами острова заведовал не старец и даже не настоятель. Нужным Ёлке человеком оказался отец-эконом.
Келью, кабинет, где он принимал, ей указали быстро. Даже под дверью долго ждать не пришлось – отец-эконом сам вышел навстречу. Поверх монашеского черного облачения на нем была безрукавка из овчины, старая, с оторванной пуговицей. Отец-эконом был сухой, носатый, жидкобородый – Ёлка вспомнила, что несколько раз проезжала мимо него на машине, думала: нищий.
Кабинет отца-эконома был завален документами. Порядок только в двух местах: в корзине для бумаг, идеально пустой, и на рабочем столе вокруг компьютера, в который Ёлка успела заглянуть. На мониторе – четыре желтые папки в ряд. Жаль, как называются, не рассмотрела.
По лицу собеседника Ёлка поняла, что о ее пожертвовании он знает и о планах покровительства – тоже. Недаром Ёлка всем – тетке на Воскресенском скиту, своему водителю, соседке за завтраком, администратору – рассказывала, сколько еще хочет сделать для острова.
Ёлка аккуратно подобралась к покупке жилья на Валааме.
– Готова ли обитель посодействовать мне с жильем? – Ёлка красиво разложила на столе руки с крупными кольцами.
Отец-эконом молчал слишком долго. Потом вздохнул:
– Разве мы владеем жильем? Тут все Господне.
– Не на Центральной усадьбе, разумеется, а так, где-нибудь, вдали от шума.
– В темное время многое отобрали и до сих пор еще не вернули в обитель.
Отец-эконом снова замолчал, Ёлку начинало это раздражать.
– Образ Валаамской Богоматери до сих пор на финской земле. Вы это знаете? – Отец-эконом перекрестился на икону в углу.
– Я слышала, что жилье можно оформить во владение, – настаивала Ёлка.
– Для благотворителей.
– Разумеется.
– В исключительном случае, по воле Божией.
– Рекомендуете к старцу обратиться? Его благословение решит дело?
– Отец Власий большой молитвенник, и вы молитесь. – В окно донеслось фыркание и пьяное пение, отец-эконом поморщился: – Зимняя. На какие-то средства опять гуляют.
– И не говорите, там и раньше жили уро… Я хочу сказать: сплошь уголовники.
Отец-эконом подошел к двери, распахнул:
– Ничего, Господь их скоро управит.
Ёлка поняла, что прием окончен. Зря она сумму за дом не озвучила: теперь, во весь коридор, не стоит.
Может, отец-эконом решил, что она бесплатно хочет забрать. Потому и разговор не туда пошел?
Эти еще своей гулянкой все переговоры сорвали.
Поднявшись на крыльцо своей гостиницы, выкрашенное в песочный и бордовый, Ёлка приободрилась. Она обернулась, оглядела все уже как хозяйка. Летом вот эти клумбы запестрят анютиными глазками. Осенью, когда все желтое, приятно будет на скамеечке с книгой. Представила себя управляющей над туристами и паломниками. В общем-то, замдекана в свое время права была: место хлебное.
– Теперь уж мы обставимся с Танюхой, – донеслось откуда-то из окон. – Ух, как обставимся! Такие бабки из рук не утекут.
– Тише ты.
Ёлка спустилась с крыльца, словно кто-то потянул ее за нитку, обошла здание Славянской, сбоку был проход в Зимнюю.
– Пропьем седня пятеру, завтра еще – потом тошно станет.
Она прижалась к стене, прислушалась. Стена, когда-то белая, теперь была загаженной, как снег поздней весной.
Донеслось еще:
– Ты чего молчишь? Пр-р-рав я?
Захлопнулось сразу несколько окон, стало тихо. Ёлка не понимала, с какого этажа слышался разговор.
Вернувшись к себе, Ёлка первым делом решила пересчитать деньги – так, разложившись, было проще решить, сколько предложить отцу-эконому. Нужно и на жизнь оставить, и на благотворительность. Канатка, которую тогда не построили, сейчас бы все скиты связала – и не надо по кочкам трястись, лодки у всякого сброда нанимать. Зря она этот проект не предложила отцу-эконому, видно, он человек дела. Дело у них общее – привлекать инвесторов, развлекать туристов. Отдернула шторы, огляделась: хорошо бы уборку вызвать.
За иконой денег не оказалось.
Пластырь был прилеплен крест-накрест, будто с изнанки образа рана. Еще одна лента пластыря, скатавшаяся трубочкой, валялась на полу. Ёлка перерыла весь номер, перетрясла постельное белье, залезла под кровать, думая, что заначка ночью отвалилась, пока ей снились кошмары. Спустилась к администратору – не приходила ли к ней в комнату горничная? Девушка моргала, говорила, что отлучалась на обед, уборка будет позже, белье сегодня поменяют.
– Завтра без уборки, нельзя, грех, светлый праздник. А вы потеряли что-то? – Девушка подлила масла в лампаду, стоящую перед иконой, расковыряла ногтем и зажгла фитилек.
«Пропьем пятеру. Такие бабки из рук не утекут», – подсказала память. Ёлка замотала головой.
Молча вернулась в номер. Открыла шкаф, внутри у дальней стенки мелькнули круглые носы туфель. Светлые, югославские, те самые лодочки, что матери из Ленинграда привезла. Протянула руку – схватила пустоту.
Ёлка сидела на кровати, пока окна не залила густая чернильная синева с редкими звездами. Потом переоделась в темный спортивный костюм с капюшоном, вытащила из кошелька деньги, что остались. С визгом молнии спрятала их в карман брюк. Прихватила на плечо прочную сумку, выскользнула из гостиницы в сторону причала.