Надира Низами – Мемуары стриптизерши. Американская тюрьма как путь к внутренней свободе (страница 7)
– Я думаю, что мы должны работать здесь вместе, – он опять откинулся на спинку стула.
Я смотрела на него с надеждой, но решила твердо, что больше не скажу ни слова.
Действительно, гнев и ненависть придают силы. Целью становятся защита и страстное желание выжить. Но что интересно, в критических ситуациях появляется чувство отстраненности, перемешанное с чувством любопытства. Я давно это заметила. Когда Эльнар орал и читал многочасовые лекции, у меня происходило то же самое. Я становилась наблюдателем, или зрителем, своих страданий. Это же состояние было, когда они ворвались в дом несколько часов назад, и так происходило и сейчас: я наблюдала за ними и за своими чувствами. Эти два монстра вызывали у меня отвращение и непреодолимое желание противостоять им. Не показаться слабой. Я уже была на грани озверения, голова кружилась от того, что я с утра ничего не ела и не пила воды. В горле пересохло, очень хотелось пить. Я их ненавидела. Ненавидела за то, что забрали меня от детей, ненавидела, что не верят мне, ненавидела за то, что я в Америке, и в конце концов ненавидела их за то, что хотела курить и выпить кофе.
Несмотря на то, что одна моя рука была прикована к стулу, я резко встала, а стул почти повис у меня на руке. Эти двое вскочили со своих мест и яростно шарили в кобуре, пытаясь вытащить пистолеты, которые сдали при входе в здание. Они заорали в рацию: «Obstruction of justice!» [1] (что это означало, я только потом узнала). Я была, наверное, похожа на психбольную. Я почувствовала обжигающую волну, передвигающуюся по моему телу, глаза горели от слез, а губы пересохли и потрескались от того, что я их почти все время кусала.
– Я ни хера не понимаю, что вы там орете. Но вы нарушаете права человека и тоже понесете наказание. Я хочу в туалет, я хочу воды, я хочу есть и курить тоже хочу! Это мои права!
Мой дикий вопль отрезвил их. Джонсон стала отступать назад от меня, жестикулируя, чтобы я успокоилась:
– Ок, ок, я сейчас скажу, чтобы тебе все дали. Не нужно психовать.
– Я гражданка Узбекистана! – не унималась я. Хотя хорошо знала, что моей стране глубоко наплевать на меня.
Меня отвели в туалет, даже сняли наручники, дали воды и разрешили покурить. Как-то жить легче стало. Когда я вернулась в комнату, там уже ожидала мадам, похожая на Шапокляк, с острым носом, тонкими губами, которые она то и дело зажимала, и прищуренными глазами. Ей не хватало только шляпки, чтобы дополнить картинку, потому что все остальное было при ней: маленькая квадратная сумочка, несуразная юбочка и кофточка прошлого века. И улыбалась она, как Шапокляк, гадко и язвительно.
– Я миссис Флорес. Я работаю в организации по защите детей в Эль-Пасо. Мы забираем твоих детей. Они сначала будут поселены в приюте, а потом мы отдадим их на усыновление. Ты не заслуживаешь быть матерью. Дети под угрозой того, что они тоже могут быть порабощены в сексуальных целях, точно так же, как и эти молодые девочки. Дети боятся вас и не хотят жить с вами.
У меня от лица отхлынула кровь. Не хватало кислорода, я только открывала и закрывала рот, как рыба на суше. Все заморозилось. Не от холода, а от страха и оцепенения. Я не могла пошевелить ни руками, ни ногами, ни языком…
– Сука, тварь недобитая! Тварь! Где мои дети? – из меня вдруг вырвался звериный рев.
Но она никак не отреагировала. Вытащила маленький допотопный блокнотик и, диктуя сама себе, с отрешенным видом записала: «Следствие показало, что подследственной женщине 34 года, мать двоих детей, 12 и 13 лет, согласно записям; она психически неуравновешенна и во время наблюдения находится в невменяемом состоянии». Спокойно положив блокнот в сумку, ехидно улыбнувшись на прощание, она вышла. Я ревела как ребенок. Как же мне хотелось, чтобы хоть кто-нибудь на этом свете сказал, что все будет хорошо! Как мне было страшно и одиноко!
– Ну что? Продолжим? – сухо и безучастно спросила Джонсон, проводя рукой по лбу.
Уже шел седьмой час моего допроса. Я не чувствовала реальности. Только понимание, что происходит что-то очень страшное. Я была в полном безумии, но надежда или даже вера, что в самый последний момент случится чудо, давали мне силы еще как-то реагировать и думать.
– Теперь четко отвечай на вопросы. Только отвечай. Нет необходимости разводить философию и болтать свои предположения.
Я безропотно согласилась. У меня хватило сил только утверждающе кивнуть ей головой. Мое дыхание было поверхностным, мой голос был слабым.
– Так… – Гонзалес, тихо сидевший до этого за письменным столом, зашуршал бумагами в папке и передал их своей напарнице. Та одобрительно кивнула и показала жестом все записывать.
Джонсон привстала со стула и наклонилась вперед:
– Надира, послушай меня, – она говорила тоном чуть выше шепота. – Доказательства слишком весомы! – она постучала по толстой папке с файлами в руке. – Я предлагаю тебе просто признаться, и я сделаю все возможное, чтобы обвинения в заговоре были сняты.
Я с презрением прищурила глаза. Она откинулась назад и продолжила:
– Давай сначала. Первое: контролировала ли ты Ирину Рахимову? Запрещала ли ты Ирине общаться с другими людьми? Ты контролировала Ирину и не разрешала ей встречаться с другими людьми. Так?
– Я никогда не контролировала Ирину. Она была любовницей моего мужа и встречалась с теми, с кем хотела. А когда встретила Робина Херрера, спокойно ушла из нашего дома и вышла за него замуж.
– Второе: ты угрожала Ирине и сказала: «Не переходи мне дорогу или тебе будет очень плохо!»
– Да, когда узнала, что она спит с моим мужем, конечно, я была очень зла и сказала так. Я хотела, чтобы Ирина ушла из нашего дома. Я надеялась, что у нас наконец воцарится мир в семье.
– Ты позвонила ее маме в Узбекистан и угрожала, что если они не заберут свою дочь, то ты уничтожишь ее паспорт. И тогда она станет нелегальной в стране и больше не сможет приехать домой в Узбекистан.
– Тоже не отказываюсь от этих слов. Я хотела, чтобы Ирина ушла. Ушла из нашей семьи.
– Так ты признаешь, что угрожала Ирине и ее семье?
– Я не угрожала Ирине и ее семье. Я не говорила, что расправлюсь с ними, убью или покалечу. Я сказала: «Если ты не уйдешь, то я сожгу твой паспорт». Я еще раз повторяю: я хотела, чтобы Ирина ушла из нашей жизни и больше не подходила к моему мужу. Если вы считаете, что это угроза, то как хотите, так и понимайте.
– Ну все-таки это угроза. Я знаю русских, это и есть угроза. Подразумеваемая угроза!
Может, Джонсон и была права – я угрожала Ирине.