Надин Здани – Я+Д (страница 2)

Он похож на меня.

Те же глаза. Тот же разрез, тот же цвет, та же дурацкая темная каемка. Та же линия скул,

тот же подбородок. Если бы я нарисовала себя, но в мужском варианте – получилось

бы примерно так же.

– Типаж, – говорю я вслух.

Голос хриплый, как у старой пластинки. В горле першит.

– Просто типаж. Бывает же, что люди похожи. Актеров же выбирают по типажу. Ничего сверхъестественного.

Я пытаюсь звучать уверенно, но получается жалко, даже для самой себя.

Протягиваю руку и касаюсь рисунка пальцами. Веду по контуру лица, по линии скул, по губам. Бумага чуть шершавая, теплая от моих пальцев.

– Кто ты?

Он молчит. Он всегда молчит. Только смотрит чуть в сторону с этой своей легкой улыбкой, и в его глазах – в моих глазах, потому что они наши общие – плещется что-то, от чего у меня сжимается сердце.

Иногда мне кажется, что он хочет мне что-то сказать. Что его улыбка – это не просто улыбка,

а попытка достучаться, но я не слышу. Не понимаю.

И от этого становится ещё страшнее.

За дверью слышен звон посуды. Мама на кухне, готовит завтрак. Сейчас она придет будить меня, увидит, что я уже не сплю, и начнет задавать вопросы, а я не хочу отвечать. Я вообще ничего

не хочу, кроме одного, чтобы этот парень перестал мне сниться.

Или чтобы я знала, кто он.

Я смотрю на портрет, и в голову лезет дурацкая мысль: а что, если он настоящий? Что, если он

где-то есть? Ходит по земле, дышит, ест, спит – и не знает, что

какая-то сумасшедшая девчонка из другого города рисует его портреты и видит во сне,

как он тонет?

Я давлю в себе эту мысль. Это бред. Это просто совпадение. Это недосып и переутомление.

Но взгляд снова и снова возвращается к его глазам.

Нашим глазам.

В них есть что-то, чего я не могу объяснить. Что-то родное. Как будто я знаю его тысячу лет,

просто забыла.

– Я схожу с ума, – шепчу я портрету. – Точно схожу.

Он улыбается в ответ.

И за этой улыбкой – целая вселенная, в которую мне почему-то очень хочется заглянуть.

Глава 2. Разговор с мамой

Я выхожу на кухню, потому что надо. Потому что если я останусь в комнате, то просто лягу обратно и буду лежать до вечера, глядя в потолок. А мама придет, начнет волноваться, и станет только хуже.

Я останавливаюсь в коридоре перед дверью кухни. Слышу, как мама двигает посуду, как шипит масло на сковородке. Обычные утренние звуки. Такие привычные, такие… нормальные. А я сейчас войду и разрушу эту нормальность, потому что, если я скажу ей правду, она уже никогда не будет смотреть на меня как на обычную дочку.

Я стою и репетирую. Снова и снова прокручиваю в голове слова, которые скажу. То одно,

то другое. А потом понимаю: всё это бессмысленно.

Когда дойдет до дела, я скажу не то, что репетировала. Я всегда так.

На кухне пахнет яичницей и свежим кофе. Мама стоит у плиты в своем стареньком халате, который она носит уже лет сто, и переворачивает яичницу лопаткой. У нее собранные в пучок светлые волосы, из которых вечно выбиваются пряди, и усталая спина. Она работает бухгалтером в какой-то конторе, приходит поздно и все равно встает раньше меня, чтобы приготовить завтрак.

– Доброе утро, – говорит она, не оборачиваясь.

– Угу, – мычу я, плюхаясь на табуретку.

Передо мной уже стоит тарелка с бутербродами и чашка с дымящимся чаем.

Я смотрю на еду и чувствую легкую тошноту. Желудок сжался в комок и не хочет ничего принимать.

Мама ставит передо мной тарелку с яичницей, садится напротив и внимательно смотрит на меня. Слишком внимательно. Я отвожу взгляд и начинаю ковырять вилкой яйцо, хотя есть не хочется совсем.

– Света, – говорит она тихо. – Ты опять не спала?

Я поднимаю глаза и встречаюсь с ней взглядом. В маминых глазах – тревога. Она уже всё видит. Мешки под моими глазами, бледность, дрожащие руки. Она просто ждёт, когда я сама скажу.

Я молчу. Что я могу сказать? Да, мам, я опять не спала. Я не сплю уже тридцать четыре ночи,

я похожа на зомби, и мне каждую ночь снится один и тот же парень, который тонет в реке. Нормально?

– Света.

Голос у мамы мягкий, но настойчивый. Она умеет так спрашивать, что невозможно отмолчаться.

У мамы карие глаза, а у меня серо-голубые, как у папы. Она всегда говорила, что я в него пошла.

Сейчас или никогда.

– Я просто… – начинаю я и замолкаю. Горло перехватывает.

– Что, доча?

И тут меня прорывает.

Я не знаю, почему именно сейчас. Наверное, потому что сил больше нет держать это в себе. Потому что, если я не скажу кому-нибудь, я действительно сойду с ума.

– Мам, мне каждую ночь снится один и тот же сон. Уже тридцать четыре раза. Тридцать четыре, мам! Я считала.

Мама слушает молча, не перебивая. Я смотрю в тарелку и говорю, говорю, говорю – как будто прорвало плотину.

– Там река, высокий берег, вечер. И он. Парень. Мы стоим рядом, и мне так хорошо, как никогда в жизни не было. Понимаешь? Просто стоим и смотрим на воду, и я чувствую, что это… это мое место. Мой человек. Как будто я знаю его всю жизнь.

Я перевожу дыхание и сжимаю вилку так, что пальцы белеют.

– А потом он падает в воду и кричит «Помоги!». И я просыпаюсь в холодном поту. Каждую ночь. Я уже боюсь засыпать, мам, потому что знаю, что опять увижу это.

И не смогу ничего сделать.

Мама протягивает руку и накрывает мою ладонь своей. У нее теплые пальцы, чуть шершавые

от работы.

– Света…

– Я нарисовала его, – перебиваю я. – Месяц назад. Просто села и нарисовала, хотя никогда раньше портреты не рисовала. Он висит у меня над столом. И знаешь, что самое страшное?

Я поднимаю глаза и смотрю на маму в упор.

– Мы похожи как брат с сестрой. Те же глаза, те же скулы. Я смотрю на портрет и вижу себя, только в мужском варианте.