Надин Нойзи – Ведьма из Светлого леса (страница 3)

– Здесь вас много, – прошептала я, и лес будто кивнул мне лёгким дуновением ветра.

Когда первая корзина наполнилась почти до краёв, я поставила её на землю и поднялась. Мне не нужно было тащить её за собой – я просто коснулась пальцами ивового обода, прошептала то слово, которое пришло само собой, без выучки, просто от понимания того, как здесь всё устроено. Корзина дёрнулась, покачнулась и медленно поднялась в воздух. Она повисла на уровне моей талии, готовая следовать за мной, как верная собака.

Я улыбнулась. Это умение пришло не сразу – в первые недели я таскала тяжести на себе, сбивая руки и спину. Но потом Грета как-то буркнула: «Ты ж ведьма или кто? Чего надрываешься?» – и я поняла, что мне никто не запрещает. С тех пор магия вошла в мою жизнь так же естественно, как когда-то – формулы химических реакций.

Вторая корзина отправилась вслед за первой, пустая, ожидающая ягод.

Я двинулась дальше, к полянке, где в прошлый раз приметила кусты черники. Ягода там уже пошла вторая, поздняя, мелкая, но сладкая, как лесной мёд. Я опустилась на корточки и принялась собирать, погружаясь в этот размеренный, почти медитативный ритм. Рука сама находила самые спелые гроздья, пальцы бережно снимали их с веток. Вторая корзина, пустая, висела рядом, ожидая, и я время от времени отправляла туда горсть за горстью.

Но я пришла не только за грибами и ягодами. Я огляделась, прищурилась, припоминая, где в прошлый раз видела высокие стебли зверобоя. Вот они – на опушке, уже отцветшие, но ещё хранящие силу. Я подошла, сорвала несколько пучков, аккуратно связала их лыковой верёвочкой и опустила в мешок. Зверобой – от многих хворей, и в деревне его всегда ждут.

Дальше, у ручья, я нашла мяту. Она росла плотным ковром, влажная, пахучая, с тёмно-зелёными листьями. Я нарвала целую охапку – Грета любила добавлять её в отвары, да и сама я с удовольствием пила мятный чай долгими вечерами. Мешок наполнялся, и запахи смешивались в причудливый букет: горьковатый зверобой, прохладная мята, чуть сладковатая душица, которую я нашла чуть дальше, на сухом пригорке.

Корзины плыли за мной, как два послужных облака. Первая, с грибами, слегка отяжелела, но держалась ровно, вторая – с ягодой – темнела внутри, наливаясь синим и чёрным. Я шла по лесу, и мне казалось, что мы – я и эти две корзины, и мешок с травами за плечом – составляем одно целое, движемся в едином ритме, и лес принимает это движение как должное.

В овражке, где земля была влажнее, я наткнулась на целую россыпь лисичек. Они горели оранжевыми пятнами на фоне тёмной земли, и я не удержалась – набрала ещё, утрамбовав в первую корзину так, что она стала почти доверху полной. Лисички хороши в засол, а Грета умела с ними такое вытворять, что пальчики оближешь.

Потом была костяника – красные, кисловатые ягоды, которые я любила с детства, хотя в том, другом детстве, я и понятия не имела, что когда-то буду собирать их в лесу, который станет моим домом. Я отправила их во вторую корзину, к чернике, и та наконец наполнилась до краёв.

Я выпрямилась, оглядела себя. Руки были в соке, юбка вымокла у подола, волосы выбились из-под платка. Но я чувствовала себя полной сил и какой-то удивительной лёгкости. Лес стоял вокруг, притихший, будто тоже наблюдал за мной.

– Спасибо тебе, – сказала я вслух, поворачиваясь к нему лицом. – За грибы, за ягоды, за травы. За то, что принимаешь.

В ответ качнулась ветка орешника, и с неё сорвалась последняя жёлтая прядь листа, закружившись в воздухе.

Корзины плавно развернулись и поплыли вперёд, указывая дорогу к дому. Я пошла следом, не торопясь, наслаждаясь каждым шагом. Воздух был полон той особенной осенней прозрачности, когда видно далеко-далеко, но всё вокруг кажется близким, родным.

Мы вышли на тропу, и я увидела дымок над крышей избы. Грета, верно, уже протопила печь к моему возвращению. Я улыбнулась, представив её ворчание: «Носишься по лесу с этими корзинами, а они у тебя летают, как шальные…» И пусть ворчит. Мне нравилось, что я могу так – легко, без усилий, будто это и не магия вовсе, а просто продолжение меня самой.

Корзины мягко опустились на крыльцо, когда я подошла к дому. Я стряхнула с юбки налипшие листья, поправила платок и открыла дверь. Изнутри пахнуло теплом и травяным настоем.

– Явилась! – донеслось из глубины. – А ну показывай, что там набрала… Ох, батюшки, две полных! И это только до обеда…

– А что мне теперь, меньше собирать? – усмехнулась я, внося корзины в сени.

– Меньше – не меньше, – Грета уже крутилась рядом, заглядывая в обе сразу. – Лисички-то какие! А черника… а это что? Костяника? Любишь ты её, разорительница…

Она ворчала, но я видела, как горят её глаза. Всё, что я принесла, пойдёт в дело – часть засолится, часть высушится, часть превратится в варенье, которым мы будем лакомиться долгой зимой.

Я разулась, прошла к столу, налила себе кружку отвара. За окном лес стоял тихий и сдержанный, и где-то там, в его глубине, остались две мои корзины, летящие сквозь воздух, и я сама, идущая за ними с лёгким сердцем. Я вспомнила себя прежнюю – учительницу, которая носила из школы домой тяжёлые стопки тетрадей и понятия не имела, что где-то существует мир, где можно просто отпустить ношу, и она сама последует за тобой.

Грета тем временем уже раскладывала грибы на чистой холстине, приговаривая что-то о правильной сушке. Я смотрела на неё, на корзины, на лес за окном, и чувствовала, что наконец-то перестала задавать себе вопрос «зачем». Теперь я просто жила. Жила в этом доме, в этом лесу, с этими руками, которые умели и варить, и собирать, и творить маленькие чудеса – вроде летящих корзин, в которых приносится домой щедрость осеннего леса.

Глава 4

После обеда, когда мы с Гретой перебрали грибы и разложили травы на просушку, в избе стало особенно уютно. Печь тихо гудела, на столе дымилась кружка с душицей, и я сидела в кресле у окна, перебирая в памяти утро. Корзины опустели – их содержимое отправилось в засолку, на сушилки и в берестяные туески. Грета возилась в своём углу, что-то негромко напевала, и я почти задремала под этот монотонный, убаюкивающий звук.

Стук в дверь оказался неожиданным. Редко кто захаживал ко мне без дела, а уж после обеда, когда все при деле, – тем более. Грета затихла, выглянула из-за печи, и я успела заметить, как её бровки сошлись к переносице – недоверчиво, но без тревоги.

– Кого там принесло? – проворчала она, но я уже поднялась, одёргивая передник.

– Сейчас узнаем.

Дверь открылась, и на пороге я увидела женщину. Лет тридцати с небольшим, крепкая, с лицом, тронутым загаром и ветром, одетая в простой льняной сарафан и тёплый платок. Она переминалась с ноги на ногу, и в глазах её читалась смесь робости и надежды.

– Матушка ведьма, – выдохнула она, едва я показалась в проёме. – Извините, что без спросу, люди сказали, вы тут… помогаете.

– Заходи, – сказала я, отступая в сторону, чтобы пропустить её. – Не стой на пороге. Как звать?

– Зина, – она шагнула внутрь, огляделась с опаской, но без страха. Потом перевела взгляд на меня и вдруг забормотала торопливо, будто боялась, что я передумаю слушать: – Матушка, беда у нас. Мать моя, Марфа, она уж в годах, а спина – совсем не гнётся. Сорвала в сенокос, да так и не долечила. Теперь встать не может, всё стонет, а я при ней одна, мужики в поле, детей малых не с кем оставить…

Голос у неё дрогнул, но она взяла себя в руки.

– Говорят, вы и травами можете, и мазями… Я бы заплатила, чем могу…

– Полно, – остановила я её мягко. – Сядь, расскажи толком. Когда сорвала? Как болит? Ломит или тянет?

Зина опустилась на лавку у стола, сжала руки на коленях. Я села напротив, а Грета, притихшая за печью, внимательно слушала – я чувствовала её настороженность, но в ней не было недоброжелательства. Просто домовушка привыкла сначала приглядеться.

– С месяц назад, – начала Зина. – Сено возили, она у нас справная, хоть и старая, сама на воз вскарабкалась, да и поскользнулась. Сразу скрутило, думали – пройдёт. А оно не проходит. Я ей спину и парила, и мазью какой-то мазали, что в деревне дали, – не помогает. Теперь и ходить почти перестала, лежит.

– Мазь показать можешь? – спросила я.

– Взяла с собой, – Зина полезла за пазуху и вытащила завёрнутый в тряпицу глиняный горшочек. – Вот, этим мазали.

Я взяла горшочек, открыла, понюхала. Пахло скипидаром и чем-то резким, травяным, но слишком едким.

– Дёготь, – определила я. – И жгучая трава. Оно, конечно, греет, но для старой спины – одно мучение. Кожа-то не обгорела?

Зина покачала головой.

– Не, но красная была. Я перестала мазать, как поняла, что не легчает.

– Правильно сделала, – кивнула я. Встала, подошла к полке, где у меня висели пучки трав, и принялась перебирать их взглядом. – Грета, у нас воск остался?

– Воск? – раздалось из-за печи, и домовушка высунулась, сверкнув глазами. – А как же, есть. А что, без меня уже раздавать будешь?

– Поможешь, – сказала я спокойно.

Грета фыркнула, но полезла в свой заветный сундучок. Я тем временем сняла с балки пучок окопника, взяла немного зверобоя, который сушила ещё в прошлом месяце, и лабазник – для мягкости. Всё это я сложила в ступку, добавила немного сушёных березовых почек – они хорошо тянут боль – и принялась растирать.