Надин Нойзи – Ведьма из Светлого леса (страница 2)

Я, Алина Викторовна Астарова, шла по этому коридору в своём привычном костюме – строгом, но с непременной брошью на лацкане, которую подарили выпускники. В руке – стопка тетрадей, исписанных торопливым почерком, в голове – план урока о кислотных оксидах. За спиной – звонкий смех из одиннадцатого «А», где меня ждали. Я была для них «химичкой», строгой, но справедливой, той, кто умела зажечь в глазах искру, когда из пробирки вдруг вырастало облако фиолетового дыма или раствор менял цвет на глазах.

Мне нравилось преподавать. Нравилось видеть, как сложное становится простым, как формулы обретают плоть и цвет. В моей городской квартире – маленькой, но моей, на пятом этаже панельной пятиэтажки – стояли горшки с геранью на подоконнике, лежали стопки научно-популярных журналов на журнальном. столике А вокруг – тишина. Та самая тишина, которую я выбирала сама, возвращаясь домой после уроков. Я жила одна и была этому рада. Вечерами варила себе кофе, смотрела в окно на двор, полный машин, и ни о чём не жалела.

А в двухстах километрах, в деревне, жили мои родители. Отец, который до сих пор сам чинил крыльцо и спорил с соседями о погоде, и мать, чьи руки всегда пахли пирогами и свежим сеном. Я звонила им по воскресеньям, и мама жаловалась, что я мало ем, а отец отшучивался, но в конце всегда говорил: «Ты там береги себя, дочка».

Я берегла. Я не искала приключений, не ждала чуда, не мечтала о других мирах. Я жила свою жизнь – размеренную, понятную, наполненную запахом мела и реактивов, школьным звонком и вечерним чаем в одиночестве.

И в одно утро всё исчезло.

Я проснулась не на своей узкой кровати с пружинным матрасом, а на жёсткой лавке, укрытая шершавым одеялом. Вместо утреннего шума города – тишина, такая густая, что заложило уши. Вместо белого потолка – тёмные деревянные балки. Вместо запаха кофе – сушёные травы и дым.

Я помню, как села, не понимая, где я, и сердце колотилось где-то в горле. Изба. Печь. Стол. И странное ощущение, что это место… знает меня. Или ждало меня.

– Очнулась наконец, – раздалось откуда-то сверху резкое, но не злое.

Я подняла голову и увидела её. Маленькую, сероватую, с руками в бока. Домовушку. Она смотрела на меня так, будто я была незваной, но давно ожидаемой гостьей.

– Ты кто? – спросила я, и голос прозвучал чужим.

– Грета я, – ответила она, спускаясь по печной заслонке с ловкостью, неожиданной для её крошечного тельца. – А ты, стало быть, та самая, кого нам боги послали. Ну, рассказывай, как звать-то?

Я назвалась. Имя прозвучало в этом тёплом, пахнущем мятой воздухе так же чужеродно, как если бы я заговорила на языке, который здесь никто не понимал.

– А где я? – спросила я тогда.

– В моей избе, – пожала плечами Грета. – Теперь, видать, и в твоей тоже. Явилась ни свет ни заря – лежишь на пороге, белая как полотно. Я уж думала – покойница. Ан нет, дышишь. Вот и втащила.

Она говорила буднично, словно подобрать на пороге женщину из другого мира было для неё делом привычным. Я же сидела, обхватив себя руками, и пыталась совладать с мыслями, которые метались, как испуганные птицы.

– Как я здесь оказалась?

– А я откуда знаю? – Грета вздохнула, залезая на лавку напротив. – Не я тебя звала. Значит, боги. У них свои пути, свои задумки. А мы – люди, и ты теперь здесь.

– Но я… я не могу здесь быть. У меня работа, уроки, родители…

– Родители, говоришь? – Грета наклонила голову, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. – Значит, будут они живы-здоровы. Если боги тебя сюда перенесли, значит, так надо. А твой мир… – она махнула рукой куда-то в сторону, – он без тебя не рухнет.

Я не могла тогда с ней согласиться. Не могла принять этот мир, этот дом, эту странную домовушку, которая ворчала, но тут же подсунула мне кружку с горячим отваром и миску с кашей. Я ждала, что проснусь снова – и окажусь в своей квартире, где за окном шумят машины и надо проверить тетради.

Но дни шли. Я не просыпалась. Я оставалась здесь.

Грета учила меня всему понемногу – какие травы собирать, как обращаться с печью, какие тропы в лесу безопасны, а какие лучше обходить. Сама не зная почему, я чувствовала, как в этом месте просыпается что-то, о чём я прежде и не подозревала. Как будто здесь, в этом лесу, в этой избе, мой разум, привыкший к строгим формулам и точным реакциям, вдруг обретал иные, более древние знания.

Однажды я спросила Грету прямо:

– Зачем богам понадобилось переносить меня сюда? Я ведь даже не ведьма. Я учитель химии.

Домовушка тогда долго молчала, перебирая сушёные коренья, а потом сказала:

– Кто знает их замыслы. Может, ты здесь родилась не телом, а душой. Может, твой дар всегда был при тебе, только в том мире ему негде было прорасти. А может, – она бросила на меня быстрый взгляд, – кому-то здесь нужна именно ты. Со всем, что ты умеешь и знаешь.

– Но я ничего не умею, – растерялась я.

– Ничего, – усмехнулась Грета. – А кашу из тыквы сварить? А траву от лихорадки найти? А пастушка из леса вывести? А в глазки тому, кто с болью пришёл, посмотреть и сказать, где корень зла?

Я замолчала. Она была права. Постепенно, сама того не замечая, я училась. И чем дальше, тем больше понимала, что мир, в который я попала, не чужой мне. Словно я всегда знала его язык, только забыла, а теперь память возвращалась – трава за травой, слово за словом.

Родители… О них я думала каждый день. Но Грета была непоколебима: «Не томи душу, чего не вернуть. Они живы, это главное. А твоя любовь до них дойдёт и так, без писем». Я не знала, правда это или нет, но выбирала верить. И старалась жить. Помогать. Становиться той, кем меня здесь видели.

И вот теперь, спустя время, мне приснился мой старый мир. Так ярко, так отчётливо, что, проснувшись, я ещё долго лежала с открытыми глазами, слушая, как за окном шумит лес, а на печи тихо возится Грета.

– Что, вернулась? – спросила она, не выглядывая.

– Вернулась, – ответила я тихо.

– Снилось?

– Да.

– Тот мир?

– Да.

Грета помолчала, потом высунулась из своего угла и посмотрела на меня внимательно, по-своему, по-домовушечьи.

– И что там?

Я улыбнулась в темноту.

– Школа. Квартира. Родители. Всё как прежде.

– А ты?

Я подумала. Прежде этот сон разбередил бы меня, заставил бы плакать в подушку, тосковать по несбывшемуся возвращению. Теперь же я чувствовала лишь лёгкую, светлую печаль, похожую на запах увядающих листьев – она есть, но она не тяготит.

– Я здесь, – сказала я просто. – Я здесь, Грета.

Домовушка хмыкнула и скрылась обратно.

– Ну и ладно, – донеслось из-за печи. – Завтра рано вставать. Крынки перетопить, муку принять, да ты вроде говорила, что у озера осока поспела…

Я закрыла глаза. Лес за окном шумел, изба дышала теплом, и мне казалось, что где-то очень далеко, в другом мире, мама сейчас ставит пироги в печь, а отец уже надевает сапоги, чтобы идти к колодцу. Они живы, они здоровы. И я жива. И этот дом, и Грета, и лес, который принял меня, – всё это тоже моя жизнь. Просто другая.

Глава 3

Утро пришло серым, но мягким, без дождя. Свет пробивался сквозь занавески молочного цвета, и изба наполнилась тем особым, ровным сиянием, которое бывает только в пасмурные дни ранней осени. Я открыла глаза и несколько мгновений просто лежала, прислушиваясь к себе. Сон о школе и родителях остался где-то на границе памяти, не тревожа, а лишь напоминая о том, какой длинный путь я уже прошла.

– Вставай, соня! – раздалось с печи. Грета уже вовсю хозяйничала: оттуда тянуло пареным молоком и свежим хлебом. – Проспишь весь день, а у меня мука кончается, и коренья перебрать надо, и ты вчера говорила…

– Говорила, – подтвердила я, садясь на лавке и потягиваясь. – Грибы, ягоды, травы. Лес зовёт.

– Лес-то лес, – проворчала домовушка, высовываясь с горшком в руках. – А завтракать кто будет? Я, может, старалась, кашу варила…

Каша была, как всегда, чудесной – с мёдом, прошлогодней брусникой и щепоткой корицы, которую Грета добывала неизвестно где, но всегда вовремя. Я ела медленно, чувствуя, как тепло разливается по телу, и смотрела в окно. Там, за тропой, начинался лес – мой лес. Я уже знала его почти как свои пять пальцев: где растут лисички, где прячутся маслята, на какой полянке черника ещё держится, а в каком овражке краснеет костяника.

Грета закончила возиться, вытерла руки о фартук и окинула меня оценивающим взглядом.

– Корзины-то возьмёшь?

– Две, – кивнула я. – Одну под грибы, вторую под ягоды. И мешок для трав.

– Ишь размахнулась, – усмехнулась она, но беззлобно. – Ну-ну. Только к вечеру возвращайся, не ночуй там. Я уж без тебя управлюсь.

Я накинула тёплую шаль, сунула ноги в мягкие кожаные башмаки, которые сама сшила прошлой осенью, и вышла на крыльцо. Две плетёные корзины – большие, вместительные, сплетённые из ивовых прутьев – стояли у порога. Я взяла их, повесила через плечо холщовый мешок для трав и шагнула на тропу.

Лес встретил меня влажной прохладой и запахом прелых листьев. Я шла не спеша, приглядываясь, прислушиваясь. Воздух был прозрачным, и в этой прозрачности каждый звук обретал особую чёткость: где-то стучал дятел, в кустах пересвистывались синицы, а под ногами мягко шуршал ковёр из жёлтых и багряных листьев.

Первую корзину я начала наполнять у старого поваленного дуба. Здесь, в тени его ещё зелёной кроны, пряталась целая семейка опят – крепких, с маслянистыми шляпками, пахнущих лесом и сыростью. Я срезала их бережно, оставляя грибницу нетронутой, и укладывала в корзину ряд за рядом. Рядом нашлись и подберёзовики – их я узнавала по коричневатым шапкам и чуть утолщённой ножке.