Надин Нойзи – Магическая академия в Междумирье (страница 2)
Он смотрел на меня не осуждающе, а оценивающе, изучающе – так смотрят на неожиданный, но потенциально интересный экземпляр, на странный артефакт, который только что сам собой загорелся у тебя на столе. Его взгляд, спокойный и всевидящий, заставлял чувствовать себя насквозь прочитанной открытой книгой, и от этого под ложечкой противно сосало. Мне казалось, что он видит не только мое испуганное лицо и дрожащие руки, но и всю мою серую квартиру, и ипотеку, и Леночку, приклеенную к стене ужасом, и даже те самые дурацкие сапоги, которые я купила на прошлой распродаже.
Ректор отложил в сторону перо, которым что-то подписывал – оно было длинным, с гусиным пером, окрашенным в темно-синий цвет на конце, – и аккуратно положил его на специальную подставку из полированного камня. Затем сложил пальцы домиком и посмотрел на меня поверх граненых линз несуществующих очков. Его взгляд был тяжелым, давящим, будто он физически ощупывал им мое лицо, отмечая каждую эмоцию, каждую дрожащую ресницу.
– Мисс Анрайская, – его голос был низким, бархатистым, но в нем не было ни капли теплоты. Звук словно исходил откуда-то из глубины груди и заполнял собой весь этот огромный кабинет, отражаясь от книжных корешков и заставляя магические шары под потолком чуть заметно пульсировать в такт. – Поздравляю. Волею случая и пробудившегося в вас потенциала вы попали в магическую академию в Междумирье. С этого момента вы – наша адептка.
Я молчала, переваривая слова. Мои пальцы вцепились в подлокотники кресла – они были деревянными, резными, и я вдруг с удивлением осознала, что ощупываю пальцами замысловатые узоры, будто ища в них опору. Обивка под локтями была мягкой, бархатистой на ощупь, темно-вишневого цвета, и этот тактильный контакт казался единственной реальностью в происходящем бреду.
– Базовый курс обучения, – продолжал ректор, не меняя интонации, даже не моргнув, – составляет шесть лет. Он необходим для контроля над вашими способностями и их интеграции в общую магическую систему. Вы будете изучать теорию магии, практическую магию, основы межмировых взаимодействий, историю магических сообществ, а также факультативные дисциплины на ваш выбор по мере освоения базового курса.
Он говорил это так буднично, так обыденно, словно зачитывал расписание занятий в обычном университете, а не объявлял приговор моей прежней жизни. Я смотрела на его губы, шевелящиеся в седой бороде, и чувствовала, как внутри меня все сжимается в тугой, холодный комок.
– Шесть… лет? – выдавила я наконец, и мой голос прозвучал чужим и хриплым, будто я не пользовалась им неделю. В горле пересохло настолько, что каждое слово царапало. – Но у меня работа. Квартира. Ипотека… – я запнулась, осознавая, как жалко и нелепо это звучит здесь, среди фолиантов в коже и парящих огней. – У меня кредит за машину, черт возьми! У меня родители, которые ждут моего звонка в воскресенье!
– Эти вопросы урегулированы, – он отрезал, слегка махнув рукой, будто отгоняя надоедливую мошку. Этот жест был таким пренебрежительным, таким окончательным, что у меня внутри все оборвалось. – На Земле будет создана соответствующая легенда. Ваши работодатели, банк, знакомые – все будут уверены, что вы отбыли в длительную, чрезвычайно важную командировку. Связь будет поддерживаться в ограниченном, контролируемом режиме. Раз в полгода вы сможете отправить письмо, которое будет доставлено в ваш мир как электронное сообщение с корпоративной почты. Для ваших родителей будет организован видео-звонок раз в два-три месяца – с этой стороны его будет модерировать специалист, чтобы случайно не проговориться о деталях.
Он говорил об этом с той же спокойной уверенностью, с какой моя бабушка говорила о заготовке огурцов на зиму. Для него это была рутина, обычная процедура, которую он проводил уже сотни раз с такими же ошарашенными людьми, как я.
Во рту пересохло настолько, что язык будто прилип к нёбу. Это звучало как сценарий плохого фантастического фильма, но в каждой детали – в этом спокойном голосе, в этом уверенном жесте, в этих пугающе конкретных цифрах про раз в полгода – чувствовалась такая пугающая реальность, что мне стало дурно.
– А если я… откажусь? – спросила я почти шепотом, уже догадываясь об ответе. Мои пальцы так сильно сжали резные подлокотники, что ногти побелели.
Ректор наклонил голову набок. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на холодное понимание, но не сочувствие – нет, скорее терпеливое ожидание того, что глупый ребенок наконец задаст правильный вопрос. Он чуть приподнял бровь – всего на миллиметр, но этого хватило, чтобы я почувствовала себя еще мельче и ничтожнее.
– Отказаться от обучения вы не можете, – произнес он с расстановкой, чеканя каждое слово. – Пока вы не научитесь контролировать то, что внутри вас, вы представляете опасность. Для себя и для других. Выпустить вас в ваш мир в нынешнем состоянии – все равно что дать ребенку гранату и отправить в детский сад. Рано или поздно она взорвется. Вопрос только в том, сколько людей пострадает до этого момента.
Он сделал небольшую паузу, давая словам улечься в моем сознании. В тишине кабинета было слышно, как потрескивают магические шары под потолком и как где-то далеко, за толстыми стенами, глухо гудит колокол, отбивая время.
– Поэтому, – продолжил он, и в его голосе появилась сталь, которой раньше не было, – вас отсюда не выпустят. Ни под каким предлогом. Ни на каникулы, ни на выходные, ни на час. Академия – теперь ваш дом. И ваша единственная реальность на ближайшие годы. Примите это как данность – так будет легче.
Я уставилась на него, пытаясь найти в его каменном лице хоть намек на шутку, на розыгрыш, на то, что сейчас он улыбнется и скажет, что это было испытание для новеньких. Но там ничего не было. Только непоколебимая уверенность человека, который привык принимать решения и не терпеть возражений, и ледяная серьезность, от которой по спине побежали мурашки. Я чувствовала, как почва уходит из-под ног, а привычный мир работы, ипотеки, капучино в недорогой кофейне и воскресных звонков маме рушится, как карточный домик под порывом урагана, уступая место чему-то невообразимому и пугающему. Слова застревали в горле колючим комом. Все, что я могла сделать, – это бессмысленно смотреть на этого строгого седого человека в темно-синем мундире, который только что перечеркнул всю мою прежнюю жизнь одним разговором. За его спиной, в высоком окне с витражными вставками по краям, виднелось чужое небо с двумя маленькими лунами, и от этого зрелища мне захотелось зажмуриться и проснуться в своей серой однушке под звук будильника. Но я не просыпалась.
Глава 2
Так я и попала в магическую академию в Междумирье – странное, переливающееся всеми оттенками реальности место, раскинувшееся на нейтральной территории между мирами, где время текло иначе, а небо над башнями меняло цвет в зависимости от фазы до двух, а то и трех лун. Сюда стекались на учебу представители самых разных рас и миров: от высокомерных эльфийских аристократов до коренастых гномов в неизменных кожаных жилетах, от молчаливых оборотней с настороженными глазами до дриад, от которых вечно пахло корой и лесными травами. Поселили меня в студенческой общаге, в комнате на троих, с двумя такими же первокурсницами: эльфийкой и оборотницей. Первая, Эланирель, была дочерью влиятельного аристократа, проживавшего в сияющей столице эльфов, глубоко в сердце Вечного Леса, где деревья касаются неба, а светлячки заменяют уличные фонари. Вторая, Лантара – дочерью главы одного из кланов горных рысей, чьи владения терялись где-то в заснеженных пиках, доступных только самым опытным скалолазам. Обе приехали сюда не по своей прихоти, а чтобы обуздать врожденную, бурную магию, с которой их родные миры не могли справиться – у эльфийки она проявлялась в неконтролируемых всплесках эмоций, от которых вяли цветы, а у оборотницы – в слишком частых и болезненных превращениях в полнолуние.
Помню свой первый культурный шок, когда я, роняя сумку с земными вещами – джинсами, футболками и потертым паспортом в обложке, – уставилась на изящные, заостренные книзу ушки Эланирель, шевелившиеся у нее в серебристых волосах в такт ее речи. Они двигались совершенно независимо друг от друга, поворачиваясь к источникам звука, как маленькие локаторы. А потом была в шоке уже она, когда мое земное любопытство пересилило осторожность, и я, не выдержав, решилась и осторожно подергала за самое кончике одного теплого, невероятно подвижного уха. Оно было на удивление мягким, почти бархатистым на ощупь, и дрожало под пальцами, как крыло бабочки.
Эла тогда застыла, раскрыв рот, и покрылась таким густым румянцем, что даже корни волос порозовели. Как потом, красная от смущения и едва сдерживаемого смеха, объяснила мне Эла, у эльфов такой жест считался чем-то сокровенно-интимным, дозволенным лишь самым близким – вроде предложения перейти на «ты» и одновременно признания в вечной дружбы, только в тысячу раз серьезнее. Я чуть сквозь землю не провалилась от стыда, но она только отмахнулась и сказала, что для землянки, наверное, это простительно.
Лантара, наученная горьким опытом подруги, не стала мне сразу рассказывать о том, что в моменты волнения или концентрации у нее из-под ногтей выпускались самые настоящие, острые как бритва когти. Видимо, опасалась, что любопытная подруга-землянка и их захочет немедленно «исследовать» с таким же энтузиазмом, как уши Элы. Я узнала об этом случайно, когда она помогала мне открыть заевшую дверцу шкафа и от неожиданного усилия вогнала когти прямо в дерево, оставив глубокие царапины. Мы тогда обе замерли, уставившись на них, а потом Лантара виновато пожала плечами и пообещала, что будет осторожнее. С тех пор она всегда предупреждала, если чувствовала, что контроль слабеет.