Надин Нойзи – Графиня-попаданка и принц драконов (страница 2)

…Я открыла глаза и не узнала места, в котором оказалась. Это был не мой тесный закуток с обшарпанными обоями. Я стояла посреди огромной спальни, такой роскошной, что у меня перехватило дыхание.

Высокие потолки с лепниной, позолоченная, словно из дворца, мебель, огромная кровать под балдахином из тяжёлого шёлка цвета слоновой кости. В углу – старинный туалетный столик с тройным зеркалом, уставленный флаконами духов, щётками с перламутровыми ручками и шкатулками, инкрустированными драгоценными камнями. За высокими окнами с бархатными портьерами угадывался парк – тёмные силуэты деревьев, подстриженные кусты, мраморные статуи, серебрившиеся в лунном свете.

Но больше всего меня поразило моё собственное отражение в огромном напольном зеркале в резной раме.

Из зеркала на меня смотрела не я – усталая учительница музыки из маленького городка. Оттуда смотрела красавица. Молодая, лет двадцати пяти, с теми же тёмными волосами, но уложенными в сложную высокую причёску, украшенную нитями мелкого жемчуга. Мои глаза сияли, кожа светилась, губы были тронуты нежной помадой. На мне было платье – настоящее произведение искусства. Корсет из переливчатого шёлка, расшитый серебряными нитями и крошечными кристаллами, плотно облегал фигуру, подчёркивая тонкую талию. Пышная юбка, отделанная тончайшим кружевом, ниспадала до пола мягкими волнами. На шее – изумрудное колье, тяжёлое, холодное и прекрасное. Я поднесла руку к лицу и увидела длинные перчатки выше локтя, тоже кружевные.

Я была красива. Я была молода. Я была богата.

За дверью послышались голоса, шаги, приглушённый смех. До меня донёсся запах цветов и чего-то сладкого, как ваниль или дорогие духи. Я сделала шаг к двери, и платье послушно зашуршало, словно живое.

Я вышла в коридор и ахнула. Особняк простирался передо мной бесконечной анфиладой комнат. Всё сияло огнями: хрустальные люстры отражались в паркете, натёртом до зеркального блеска, мраморные колонны уходили ввысь, стены были увешаны картинами в тяжёлых рамах. Везде сновали слуги в ливреях – одни несли подносы с хрустальными бокалами, другие поправляли цветочные гирлянды, украшавшие перила лестницы.

Я медленно пошла вперёд, касаясь пальцами холодного мрамора перил, рассматривая огромные вазы с живыми розами. Каждая деталь дышала роскошью и историей. На стенах висели портреты – строгие мужчины в париках, надменные женщины в жемчугах.

Внизу играла музыка – струнный квартет, мягко, ненавязчиво. Я начала спускаться по широкой лестнице, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Платье шуршало при каждом шаге, тяжёлая юбка мягко касалась ступеней. Я держалась за перила, боясь оступиться на непривычно высоких каблуках.

И вдруг всё произошло в одно мгновение.

Мимо, чуть не сбив меня с ног, пробежала девушка-служанка с охапкой белых лилий в руках. Она что-то испуганно пискнула, пытаясь увернуться, но цветы заслонили ей обзор. Я покачнулась, потеряла равновесие и с глухим стуком врезалась плечом в мраморную стену. Резкая, обжигающая боль пронзила руку и отдалась в затылке.

– О, мадемуазель! Простите, простите, ради богов! – залепетала служанка, бледнея. Лилии рассыпались по полу, белые лепестки разлетелись в разные стороны.

Но я не слушала её. Я замерла, прижимая ладонь к ушибленному плечу, и смотрела на свою руку. Перчатка чуть сбилась, под ней явственно пульсировала боль. Настоящая, живая, невыносимо реальная боль.

Я зажмурилась и открыла глаза. Особняк не исчез. Служанка стояла рядом, готовая разрыдаться от страха. Лепестки лилий белели на мраморном полу. Я ущипнула себя за запястье свободной рукой – боль отозвалась эхом.

Этого не могло быть. Я же сплю. Я легла спать в своей квартире, в своей кровати, после ужина и старого фильма. Я должна была проснуться сейчас от этого удара, вздрогнуть и открыть глаза в темноте собственной спальни. Но я не просыпалась.

Холодок пробежал по спине, несмотря на то, что в особняке было тепло. Что происходит? Где я?

– Мария! Дочь моя, что случилось?

Я обернулась на голос. Ко мне быстрым шагом приближалась женщина. Полная, лет пятидесяти, с пышными седеющими волосами, уложенными в замысловатую причёску, украшенную страусовыми перьями и брошью с крупным рубином. Её платье из тёмно-бордового бархата тяжело колыхалось при каждом шаге, на груди сверкало несколько рядов жемчуга. Лицо было властным, но встревоженным, глаза – тёмными, очень живыми, совсем не похожими на глаза призрака или плод воображения.

Она подошла, оттеснила испуганную служанку и взяла моё лицо в свои тёплые ладони.

– Ты ушиблась? Сильно? – Голос у неё был низкий, грудной, с лёгкой хрипотцой. От неё пахло сладкими духами и пудрой. – Эта растяпа ответит за свою неловкость, я распоряжусь.

– Н-нет, не надо, – выдавила я из себя, не в силах осмыслить происходящее. – Я в порядке. Просто… немного ударилась.

Она отстранилась, окинула меня взглядом с головы до ног, критически осмотрела платье, причёску.

– Ну, слава богам, урон только плечу. Платье не пострадало, это главное. – Она поправила кружево на моём рукаве, ловкими движениями вернула перчатку на место, хотя под ней всё ещё ныло ушибленное место. – Ты всегда была неловкой, моя милая, но сегодня твоя рассеянность некстати. Весь цвет губернии соберётся, а ты витаешь в облаках.

Она взяла меня под руку, чуть сжала локоть. Я чувствовала тепло её руки, мягкую ткань её платья, касавшуюся моей юбки.

– Дочь, – сказала она, заглядывая мне в глаза. – Пора идти. Бал вот-вот начнётся. Гости уже съезжаются, княгиня Ольгерда горт Жарранас приехала с племянником, все ждут только нас с тобой. Улыбнись, соберись. Ты сегодня должна сиять.

Я смотрела на неё и не могла вымолвить ни слова. Дочь? Она назвала меня дочерью. Значит, здесь, в этом мире, в этом роскошном особняке, у меня есть мать. Полная, властная, заботливая женщина в бархате и жемчугах, которая говорит со мной так, словно мы знакомы тысячу лет.

Я оглянулась на лестницу, на испуганную служанку, всё ещё собирающую лилии, на портреты предков на стенах, на суетящихся внизу лакеев. Всё это было настоящим. Я чувствовала боль в плече, чувствовала тяжесть платья, чувствовала запах духов женщины, стоявшей рядом.

Я не спала.

Но как? Как такое возможно?

– Мама? – выдохнула я, пробуя слово на вкус.

Оно прозвучало непривычно, чужеродно. У меня никогда не было матери, которая называла бы меня дочерью и водила на балы.

Женщина удивлённо подняла бровь, но тут же улыбнулась мягко, почти нежно.

– Что, испугалась, глупенькая? Ничего страшного, просто ушиб. Пройдёт. А теперь пойдём, пойдём. – Она потянула меня за собой вниз по лестнице. – Твой отец уже в зале, будет нас бранить за опоздание. И помни: сегодня вечером ты знакомишься с графом Андеасом горт Ластером. Он молод, богат и, говорят, весьма интересен. Не ударь в грязь лицом.

Я шла за ней, механически переставляя ноги, и чувствовала, как внутри меня нарастает паника пополам с диким, невероятным любопытством. Я была в теле какой-то Марии, дочери богатых родителей, в особняке, полном слуг и гостей, и меня вели на бал знакомиться с графом.

Моё плечо ныло. Это было единственное, что доказывало мне, что всё происходит на самом деле.

Мы спустились в холл. Музыка заиграла громче, зал сиял огнями, и десятки нарядных людей обернулись в нашу сторону. Я заставила себя улыбнуться, хотя внутри всё кричало от непонимания и страха.

Глава 3

Музыка лилась отовсюду, заполняя каждый угол огромного зала. Струнный квартет играл вальс, но его звуки тонули в гуле десятков голосов, в шорохе платьев, в звоне бокалов, которые разносили на серебряных подносах лакеи в напудренных париках. Я шла сквозь толпу, и платье моё послушно струилось за мной, словно вода.

Мать – я всё ещё не могла привыкнуть называть её так – отпустила мою руку и тут же была перехвачена какой-то пожилой дамой в изумрудах, которая затараторила о каких-то общих знакомых. Я осталась одна посреди этого блестящего моря и почувствовала, как внутри меня разрастается странное, щемящее чувство.

Я улыбалась. Я улыбалась всем, кто смотрел на меня, кивала знакомым, которых не знала, останавливалась, чтобы обменяться парой фраз с людьми, чьих имён понятия не имела. Тело двигалось само, подчиняясь каким-то неведомым мне правилам этикета, будто я всю жизнь только и делала, что ходила по балам.

Но уши мои жадно ловили обрывки разговоров.

– …говорят, граф даёт за ней не меньше ста тысяч…

Я замедлила шаг, делая вид, что поправляю кружево на перчатке.

– Сто тысяч? Полноте, любезная графиня, никак не меньше двухсот. Стефан горт Дорский не станет мелочиться, когда речь идёт о единственной дочери.

Сердце моё пропустило удар. Стефан горт Дорский. Значит, так зовут моего здешнего отца. Граф. Я – дочь графа.

Я двинулась дальше, лавируя между группами гостей, и слух мой выхватывал новые и новые жемчужины.

– Двадцать пять лет, моя дорогая, вы только представьте! В её возрасте моя старшая уже троих детей нянчила.

– Тише, она идёт…

Я прошла мимо, сохраняя на лице безмятежную улыбку, хотя щёки мои вспыхнули. Двадцать пять? В моём-то тридцатипятилетнем теле? Впрочем, в зеркале я действительно выглядела моложе. Значит, здесь мне двадцать пять. И я – перестарок. Дочь графа, которую никак не удаётся пристроить замуж.