Надин Майнд – Тандем: Ведьма и инженер против Спящего в Камне (страница 4)

Я полила грядки, собрала урожай, и мы пошли в дом.

В доме был папа. И брат. Брат копошился в моём старом мессенджере. «Я им всё равно не пользуюсь, так что ничего ценного ты там не найдёшь», – равнодушно бросила я. Положила на стол огурцы, помидоры и невесть откуда взявшуюся малину.

Папа подозвал меня. Я села рядом. Он выглядел… подсохшим. На плече виднелись странные шрамы, которых раньше не было.

– Сейчас я покажу тебе видео, которое тебе надо посмотреть, – сказал он тихо. Он достал не телефон, а распечатку экрана на бумаге. И начал нажимать на нарисованные кнопки. И – о чудо – картинка на бумаге менялась, ссылки открывались. Это было невозможное и совершенно естественное одновременно.

Потом он взял мои руки в свои. Не произнёс ни слова. Он просто взглянул. Его взгляд, всегда пронзительный, стал каналом. И через него пошёл поток. Не энергии в эзотерическом смысле. Чистого, безличного, божественного исцеления.

Меня вывернуло наизнанку. Я зарыдала. Не от горя – от очищения. От того, что какая-то древняя, въевшаяся в кость грязь растворялась, смывалась этим потоком. Он провёл процесс до конца, не спеша. Потом отпустил мои руки.

– Тебе надо ходить, расправив плечи, – сказал он. Его голос звучал прямо у меня в черепе. – Как раньше, когда танцевала.

Мы сидели молча. Тут подошла мама – но не та, что на огороде, а другая. Стройная, с длинными чёрными волосами, красивая. Папа, не глядя на неё, бросил:

– Уйди, тёмная.

Он говорил не о ней лично. О тёмной энергии, что вилась вокруг.

– Пап, откуда ты умеешь так… целить? – спросила я, всё ещё чувствуя в груди эхо очищения.

– Там, где я был, чего я только не перепробовал, чтобы исцелиться от своей болезни, – ответил он просто. – А ты откуда знаешь про этот метод?

– Я училась ему. Специально. После того как ты умер.

Он кивнул, и в его глазах мелькнула гордость.

– Только этот метод и работает.

Он обнял меня. И в этом объятии было всё: прощение, передача, благословение.

– Теперь всё будет хорошо, – сказал он.

И тут звонок выдернул меня, как крючком.

Я открыла глаза в своей спальне. Сознание металось между мирами. Голова кружилась так, что я схватилась за край кровати. Где я? В доме родителей? В своей квартире? На столе лежали огурцы? Нет. На столе лежал телефон, который и звонил.

Я сбросила вызов. Секунды три просто дышала, позволяя реальности зацепиться за знакомые очертания: шкаф, окно, силуэт кота на комоде.

Сердце колотилось, выбивая ритм из двух миров. Я провела рукой по лицу – оно было мокрым от слёз, но не от горя. От катарсиса. Такого же вселенского, как тогда, наяву, когда я стояла у его гроба и не могла поверить, что этот сильный, молчаливый человек, умевший одним взглядом унять мою детскую истерику, больше никогда не обнимет меня.

Папа умер четыре года назад от рака поджелудочной. Это была чёрная, стремительная полоса. От диагноза до конца – меньше года. Он угас на глазах, и моя тогдашняя жизнь разломилась пополам: до и после. Я продала студию танцев, вернулась в родной город, была рядом. Но в последние недели он был уже не там, в мучительной нирване морфия. Его пронзительный взгляд потух.

А теперь во сне он смотрел на меня снова – тем самым, живым, острым взглядом. И исцелял. Тем самым методом, которому я научилась после его смерти, отчаянно пытаясь найти способ справиться с болью утраты и чувством вины. Я искала хоть какую-то магию, чтобы вернуть его. А нашла – чтобы принять его дар.

Во рту стоял вкус малины. Его не было. Но он был.

Я подошла к зеркалу. Лицо было опухшим, но глаза… Глаза были его глазами. Глубокими, зелеными, видящими насквозь. Мне всегда говорили, что у меня пронизывающий взгляд. «Как у отца», – добавляли те, кто его знал. Однажды знакомая, поссорившись со мной, сказала: «Ты можешь взглядом делать людям хорошо или нет. Будь осторожна со своей силой». Я тогда отмахнулась. А сейчас смотрела в своё отражение и знала. Это не метафора. Это – инструмент. Наследственный. Тот самый, что он использовал, чтобы унять мою мигрень в детстве, просто положив на лоб ладонь и пристально глядя на меня. И тот самый, что он только что, во сне, настроил на частоту «божественного исцеления».

Отец не дал мне новую силу. Он вернул и очистил мою собственную. Отсеяв всё лишнее – страхи, сомнения, «тёмную» энергию, что цеплялась к роду от матери. Он показал суть: «Только этот метод и работает».

Спальню наполнил запах кофе. Макс вернулся с ночного рейса раньше срока. Я вышла на кухню. Он сидел, сгорбившись, с синяками под глазами. От него тянуло серой, липкой волной раздражения и поражения. Раньше я бы впитала это, начала бы утешать, гасить.

Сейчас я просто посмотрела на него. Не своим старым взглядом психолога или обиженной женщины. А тем взглядом. Пронзительным, видящим. Я увидела не его злость. Увидела его боль. Узкую колею долга, усталости, страха всё потерять. И его глухую, неосознанную ярость на мир, который заставил его в этой колее бежать.

Когда он был дома, я ловила себя на том, что неосознанно сканирую его. Ждала тех самых «сигналов». Но от него исходило только знакомое, плотное поле сдержанной силы – не волнение, а напряжённый, железный покой, как у тигра в клетке. И под ним – глубокая, замороженная усталость. Он никогда не жаловался. Просто иногда, глядя в окно, говорил что-то вроде: «Интересно, какая ветка вероятности сейчас активнее – та, где я сворачиваю на МКАД, или та, где еду через центр?». Раньше я думала, это просто метафора. Теперь я слышала в этом точный вопрос оператора, который видит развилку, но не позволяет себе свернуть.

«Ты не ровня», – сказал отец во сне про Макса. Я думала, он имел в виду, что Макс слабее. А теперь понимала – возможно, он имел в виду другую шкалу измерений. Макс не слабый. Он – запертый. Его бизнес рухнул не потому, что он плохой стратег. Его кинули «партнёры», чью ложь он, по его же признанию, «чуял кожей», но заглушил интуицию ради выгоды. С тех пор он в долгах, как в капкане. Он в такси не потому, что не может. Он там, чтобы быстро закрыть дыры, остаться на плаву и освободить ресурс для нового рывка. Он альфа, загнанная в угол. И его главная стратегия сейчас – не показывать клыки, чтобы не спугнуть добычу (деньги, стабильность). И его раздражение на мои «странности» – это паника тюремщика, который видит, как его сокамерник начинает пилить решётку. Он боится, что наша и так шаткая лодка не выдержит бурю настоящего пробуждения.

– Всё, – сказал он без предисловий, его голос был низким и ровным, как сталь. – Петля затянулась. Эти ублюдки только что слились. Полгода работы в минус.

Я молча поставила перед ним чашку крепчайшего кофе. Он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к точке на столе, но я знала – он просчитывает варианты. Все пятьдесят три ветки, и на каждой – тупик.

– Макс, – начала я осторожно. – А если… не отыгрывать их правила? Создать новое поле?

Он медленно поднял на меня глаза. В них не было насмешки. Был холодный, аналитический интерес.

– Новое поле строится на ресурсе. У меня его нет. Только долги и эта конура, – он кивнул на квартиру. – Твои сеансы – капля. Хорошая, но капля. Чтобы вырваться, нужен рывок. А рывок – это риск. Я не могу рисковать, когда за мной тянется шлейф обязательств. Это не стратегия. Это самоубийство.

Он говорил не как обиженный мужчина. Как полководец, оценивающий безнадёжную карту. И в его словах была жёсткая, неоспоримая правда его мира.

– А если ресурс… не деньги? – тихо спросила я. – Если ресурс – это то, что у нас начинает просыпаться? Видение. Знание. Тот самый «канал», о котором мы раньше только рассуждали.

Он откинулся на спинку стула, глядя меня. Его взгляд стал тем самым, пронзающим который видел суть вещей.

– Дар – это роскошь для свободных, Марго. Для тех, у кого есть плацдарм. У меня его нет. Моя «настройка», как ты её называешь… она включается в экстриме. На дороге, когда нужно выбрать полосу за секунду до аварии. В переговорах, когда я чую ложь на вкус. Она – инструмент выживания в джунглях, а не строительства храмов. А ты… ты начинаешь строить храм в джунглях. Это привлекает хищников. В том числе тех, что поопаснее людей.

Он видел. Он всё понимал. И он боялся не за себя. Он боялся за нас, за эту хрупкую конструкцию под названием «наша общая жизнь», которую он из последних сил удерживал от коллапса. Его критика была не осуждением. Это была оценка рисков от главного по безопасности нашего крошечного тонущего островка.

Я не стала спорить. Я увидела в нём не врага моему пробуждению, а его самого строгого и компетентного охранника. И чтобы пройти дальше, мне нужно было не сломать его защиту, а получить доступ

Он допил кофе и побрёл в душ. Я осталась у окна. В груди звучала новая частота. Чистая, камертонная. И в её звучании не было места для страха, что он не поймёт. Была только ясность.

Я взяла телефон. Написала Алле: «Был сон. Отец провёл мне божественное исцеление и настроил инструмент.»

Ответ пришёл почти сразу: «Про настройку – рассказывай всё.»

Я убрала телефон. В соседней комнате шумела вода.

А я стояла, расправив плечи, как велел отец. Чувствуя в ладонях эхо его рук, а во взгляде – новую, тихую мощь.

Я знала метод. Я видела разлом. Оставалось сделать только одно – начать жить в своей реальности. Несмотря ни на что.