Надежда Суворова – Зайка (страница 6)
И только на этом слове его голос дрогнул.
Надежда ждала, что он заплачет. Или отвернётся. Или начнёт говорить что-то бессвязное, как часто говорят люди, когда уже не могут выдерживать молчание. Но он не сделал ничего. Просто стоял и смотрел.
Потом медленно подошёл к стене и опёрся в неё ладонью. Не лбом — ладонью, как будто ему нужно было проверить, что стена действительно существует, что в комнате вообще есть что-то твёрдое, устойчивое, живое.
— Всё? — спросила Надежда.
Он кивнул.
Она накрыла тело простынёй и вышла, оставив его одного.
Через десять минут он вышел в коридор и сел на тот же стул. В ту же позу. Руки на коленях. Плечи чуть вперёд. Взгляд в стену напротив.
Надежда вернулась в кабинет, занялась бумагами. Через полчаса выглянула — он сидел там же. Через час — тоже. Принесли документы, ушли санитары, звякнули дверцы холодильников, несколько раз зазвонил рабочий телефон. Он всё сидел.
Она вышла к нему с пластиковым стаканчиком воды.
— Выпейте.
Он взял воду, поставил рядом на подоконник и даже не отпил.
— Вам есть кому позвонить? — спросила она.
— Нет.
— Родные?
Он покачал головой.
— Друзья?
После паузы ответил:
— Не хочу.
Надежда посмотрела на него внимательнее.
Вблизи он казался моложе, чем в дверях. Не двадцать пять — меньше. Или просто растерянность убирала с лица взрослость. Но жалости к нему она не почувствовала. Только странное, неприятное любопытство: как именно этот человек жил рядом с Кирой, знал ли, кто она на самом деле, и почему теперь сидит здесь с таким видом, будто катастрофа обрушилась на него внезапно, без предупреждения.
— Вам надо будет оформить бумаги, — сказала она. — Сегодня уже поздно. Приходите завтра.
Он кивнул, не поднимая глаз.
— Вы слышите меня?
— Да.
— Хорошо.
Она вернулась в кабинет.
К вечеру морг опустел. Шаги стихли, голоса исчезли, остался только ровный гул холодильных камер и жёсткий свет ламп в коридоре.
Надежда собиралась уходить, когда снова вышла к двери.
Он был там.
В той же позе, на том же месте.
Нетронутая вода стояла рядом на подоконнике.
— Вам некуда идти? — спросила она.
Он поднял голову. Взгляд у него был всё такой же сухой и пустой.
— Есть, — сказал он.
— Тогда почему вы до сих пор здесь?
Он помолчал.
— Не знаю.
Это прозвучало без надрыва, без красивой беспомощности. Не как просьба о помощи и не как исповедь. Скорее как честное признание человека, который привык не задавать себе лишних вопросов и вдруг остался один в месте, где без них уже нельзя.
Надежда смотрела на него и думала, что Кире, наверное, было страшно рядом с такими людьми. Не жестокими в лоб, не грубыми, не очевидно опасными. А вот такими — с деньгами, хорошими пальто, дорогими часами и внутренней пустотой там, где в нужный момент должно было быть действие.
— Завтра приезжайте к обеду, — сказала она. — Нужно будет оформить документы.
Он кивнул.
— И опоздание нежелательно.
— Хорошо.
Надежда уже повернулась к выходу, но остановилась:
— Вы давно её знали?
Он ответил не сразу.
— С зимы.
— Близко?
Он посмотрел на неё впервые по-настоящему, будто только сейчас понял, о чём его спрашивают.
— Мне казалось, да.
Надежда ничего не сказала.
Ей не понравилось это «казалось».
Она вышла на улицу. Воздух был влажный, тёмный, пах асфальтом и талой водой. Села в машину, включила двигатель, но не тронулась сразу.
Через стекло было видно окно коридора. Маленький прямоугольник жёлтого света. И в нём — его силуэт. Всё ещё неподвижный.
Она поймала себя на странной мысли: ей было важно, чтобы он пришёл завтра. Не потому, что он вызывал доверие. И не потому, что его было жаль. Скорее наоборот — потому что в нём было что-то неприятно незаконченное. Как в человеке, который ещё сам не понял, в чём именно виноват, но уже знает, что просто уйти из этой истории не получится.
Надежда выехала со стоянки и ещё долго, уже на дороге, думала о его фразе.
«Мне казалось, да».
Не «да».
Не «я знал её».
Не «я любил её».
А именно так — размыто, неуверенно, с запоздалым сомнением, которое уже ничего не меняло.
И почему-то именно это запомнилось ей сильнее всего.
4
На следующий день он пришёл без десяти двенадцать.
Надежда увидела его из окна кабинета. Он стоял у крыльца и курил, подняв воротник пальто, хотя ветра почти не было. Курил быстро, будто пытался не успокоиться, а просто занять рот и руки, чтобы не начать думать раньше времени. Когда сигарета догорела, он не сразу бросил окурок — ещё несколько секунд держал его между пальцами и смотрел перед собой. Потом всё-таки затушил о край урны и вошёл.