Надежда Соколова – Владелица усадьбы Карантар (страница 4)

Я сделала ещё один маленький глоток, почти символический. Начало положено.

Я делала вид, что разглядываю сад, но на самом деле внимательно вслушивалась в то, что говорили вокруг. Гул голосов в гостиной был достаточно громким, чтобы отдельные разговоры сливались в сплошной шум, похожий на дальний прибой, но если сосредоточиться, можно было уловить обрывки. Вот женский голос, чуть выше других, жаловался на то, что «эти новые налоги разорят поместья», и кто-то ей отвечал, успокаивающе и снисходительно. Вот мужской смех – громкий, неестественный, явно рассчитанный на то, чтобы его заметили. Вот шёпот, почти неразличимый, в котором я разобрала только слова «контракт» и «северные рудники». Я замерла, вытягивая шею, но источник разговора скрывался за спинами двух высоких господ, и мне оставалось только досадливо вздохнуть. Ничего, терпение. Вечер только начинался, и нужные разговоры обязательно окажутся в пределах слышимости. Я снова откинулась в кресле, чувствуя, как привычное, деловое спокойствие возвращается ко мне. За окном всё так же темнел сад, а в зале всё так же кружились, смеялись и притворялись люди, и я была среди них – пока что наблюдателем, но уже готовая стать участницей.

Слева от меня, у небольшого столика, заставленного чашками с недопитым чаем и тарелками с крошечными пирожными, две пожилые дамы обсуждали чью-то свадьбу. Я мельком взглянула на них: обе в тёмных, добротных, но немодных платьях, с кружевными воротничками, которые, должно быть, носили ещё их матери. Говорили они вполголоса, но возраст и привычка к сплетням делали своё – голоса у них оказались пронзительными, и каждое слово долетало до меня с удивительной чёткостью.

– …и представляешь, она выходит за него, а у него за душой ни медяка! Только титул и старый замок, который вот-вот развалится, – первая дама покачала головой, и я заметила, как её пальцы нервно теребят кружевной платок.

– Бедная девочка. – Вторая вздохнула с той особой, почти сладострастной жалостью, которую я не раз слышала в усадьбах соседок, когда речь заходила о неудачной партии. – Но что поделаешь, мать настояла. Говорят, он получит наследство от дяди, но когда это ещё будет…

Я опустила взгляд на свой бокал, скрывая лёгкую усмешку. Мир не менялся: браки по расчёту, материнские амбиции, надежды на туманное наследство – всё то же самое, что и в провинции, только титулы погромче да замки постарше.

Чуть дальше, группа мужчин в военных мундирах говорила о политике. Их голоса звучали глубже, увереннее, и я различила в их речи ту особую отрывистую интонацию, которая бывает у людей, привыкших, чтобы их слушали. Один из них, с густыми бакенбардами и орденом на шее, стоял, широко расставив ноги, словно на палубе корабля.

– Император опять собирает совет по северным провинциям. – Он понизил голос, но недостаточно, чтобы я перестала слышать. – Говорят, беспорядки там не утихают.

Молодой офицер рядом с ним, совсем ещё мальчик с едва пробивающимися усами, попытался возразить:

– Да какие беспорядки? Так, мелкие стычки. Патрулей бы побольше, и всё успокоится.

– Ты недооцениваешь ситуацию. – Старший, подполковник или полковник, судя по выправке, бросил на него короткий, почти презрительный взгляд. – Барон с южных границ мне писал, что у него людей снимают для северного гарнизона. Это уже серьёзно.

Я сделала ещё один маленький глоток, запоминая услышанное. Северные провинции, беспорядки, гарнизоны – это могло иметь значение для поставок, для торговых путей. Веланд говорил что-то о неспокойной обстановке, но я не придала значения тогда, погружённая в свои усадебные заботы. Возможно, стоило расспросить его подробнее после возвращения.

Мимо меня прошли две молодые женщины, хихикая за веерами. Одна из них была в платье цвета увядшей розы, с чересчур глубоким декольте, вторая – в ярко-жёлтом, которое, казалось, светилось в полумраке зала. Они шли так быстро, что подолы их платьев шуршали, как осенняя листва, и я едва успела отвернуться, чтобы не встретиться с ними взглядом.

– А ты видела платье графини Торнской? – жёлтое платье наклонилось к розовому, и веер взметнулся вверх, скрывая смех. – Этот цвет ей категорически не идёт, она же бледная, как смерть!

– Тише, она рядом! – вторая, в розовом, оглянулась с испугом, но в голосе её слышалось скорее удовольствие от опасности быть пойманной. – Но да, ужасный выбор. Надо же, какие деньги, а вкуса ни на грош.

Они скрылись в толпе, и я поймала себя на мысли, что в их словах, при всей их незрелой жестокости, было зерно истины. Платье на женщине, которую я успела заметить у камина – высокая, худая, в бледно-лиловом, – действительно делало её лицо болезненно-серым. Но кто я такая, чтобы судить? Моё собственное изумрудное сидело на мне, слава богам, хорошо, но я помнила, как всего несколько дней назад сомневалась в выборе фасона и боялась, что мастерицы не успеют.

Из другой группы, где собрались купцы, долетали обрывки деловых разговоров. Их я слушала особенно внимательно, чуть подавшись вперёд в кресле, чтобы не упустить ни слова. Их было пятеро, я насчитала, и стояли они плотным кружком, почти спинами к остальным гостям, словно боялись, что кто-то посторонний вмешается в их разговор.

– Цены на шерсть в этом году упадут, я вам говорю. – Говоривший был низеньким, плотным, с короткими пальцами, унизанными перстнями. – Северные пастбища дали отличный приплод, будет много сырья.

– А мне доставили партию восточных специй – качество отменное, но пошлина выросла. – Второй, высокий, с длинным, лошадиным лицом, развёл руками. – Если так пойдёт дальше, придётся поднимать цены.

– Ты бы поговорил с главой таможни. – Третий, помоложе, с острым, цепким взглядом, кивнул в сторону одного из дальних углов зала. – Он на балу, кажется, в синем камзоле. Такие вопросы на приёмах решаются быстрее, чем через бумаги.

Я проследила за его взглядом и заметила фигуру в тёмно-синем камзоле с золотым шитьём – грузный мужчина с багровым лицом, окружённый тремя льстивыми собеседниками. Таможня. Я взяла это имя на заметку, хотя не знала, пригодится ли оно мне. В торговле связи с таможенными чиновниками никогда не бывают лишними.

Рядом со мной, на соседнем диванчике, примостились две девушки, явно провинциалки, как и я. Я заметила их ещё раньше – по тому, как они держались: чуть скованно, с опаской поглядывая по сторонам, словно боялись сделать неверное движение. Они говорили тихо, но я сидела достаточно близко, чтобы слышать каждое слово, и в их разговоре было столько знакомого, что я невольно задержала на них взгляд.

– …думаешь, он на нас посмотрит? – шептала одна, светловолосая, с круглым, ещё по-детски пухлым лицом. – Он же сын герцога, а мы…

– А мы дочери обычных дворян. – Вторая, постарше, с более тонкими чертами, поправила складку на платье, и я заметила, что ткань у них была добротная, но недорогая – явно шили к этому балу в спешке, экономя на отделке. – Но мама сказала, что на балу все равны. Ну, почти.

Она усмехнулась – невесело, с той горькой иронией, которая приходит с первыми разочарованиями. Я узнала эту интонацию, потому что сама когда-то, в их возрасте, говорила так же, стоя в углу на первом в своей жизни балу, где оказалась такой же чужой.

– Ой, смотри, кто идёт! – светловолосая вдруг подалась вперёд, и её лицо вспыхнуло румянцем. – Это же лорд Эверетт! Говорят, он недавно развёлся и ищет новую жену…

Я чуть усмехнулась про себя, отводя взгляд. Юные надежды и материнские амбиции были везде одинаковы, от провинциальных усадеб до императорского дворца. Мне захотелось сказать им что-то ободряющее – или, наоборот, предостерегающее, – но я понимала, что это было бы неуместно. Они должны были пройти свой путь сами, как прошла его я когда-то.

Из центра зала донёсся более громкий разговор – видимо, кто-то из важных персон не стеснялся в выражениях, и я услышала это прежде, чем увидела говорившего. Голос был густым, раскатистым, с той особой, привычной повелительностью, которая не терпит возражений.

– Я требую аудиенции! – Голос прокатился над головами, и несколько человек обернулись. Я вытянула шею и увидела высокого, грузного мужчину в богато расшитом камзоле, с красным, налитым кровью лицом и трясущимися от гнева руками. – Мои земли разоряют эти… эти выскочки с севера, а императорский двор даже пальцем не пошевелит!

Собеседник его, невысокий, сухой человек в чёрном, положил руку ему на плечо с таким видом, будто успокаивал припадочного.

– Успокойтесь, барон. Здесь не место для таких разговоров. Подайте прошение, как все.

– Прошение! – Барон почти выкрикнул это слово, и я заметила, как несколько гостей поспешно отвернулись, делая вид, что ничего не слышат.

– Я уже три подал! Ответа нет!

Кто-то шикнул на говорившего – коротко, резко, как щёлкают кнутом, – и голос стих так же внезапно, как и возник. Барон, кажется, спохватился, одёрнул камзол и, бросив последний гневный взгляд на собеседника, направился к выходу, тяжело ступая по блестящему паркету. Я проводила его взглядом, чувствуя неловкость – ту особую неловкость, которую испытываешь, когда невольно становишься свидетелем чужого унижения. Впрочем, барон вряд ли нуждался в моей жалости: его земли разоряли, его прошения игнорировали, а он стоял здесь, в этом нарядном зале, и его крик утонул в гуле голосов, как камень в болоте.