Надежда Соколова – Хранительница Пустых земель (страница 7)

Первые часы вокруг нас простиралась пустота. Она лежала ровно, серая и тихая, как забытое место, — и в этой тишине было что-то, от чего хотелось говорить шёпотом. Земля была сухой, потрескавшейся, с редкими пучками жёсткой травы, которые ветер пригибал к земле, и трава шелестела, но не так, как шелестит лесная, а сухо, коротко, будто предупреждала. Ни деревьев, ни кустов, ни птиц — только небо и земля, сливающиеся на горизонте в одну бледную линию. Я смотрела на эту бескрайнюю пустоту, и мне казалось, что время здесь течёт иначе — медленно, тяжело, как густой мёд. Я думала о том, что когда-то здесь, наверное, была жизнь: трава, деревья, может быть, даже дома, — и теперь ничего не осталось, только песок и ветер. В груди шевелилась тихая тревога, но я старалась не думать о ней, а просто смотреть вперёд. Я смотрела на дорогу, на её песчаную ленту, уходящую вдаль, и считала шаги оркосов — раз, два, три, четыре, — и это помогало.

Ветер дул с севера, поднимая пыль, и я закрывала глаза, чтобы мелкие песчинки не попадали в лицо. Пыль скрипела на зубах, и я слизывала её языком — она была солоноватой, как соль. Арисса молчала, правя вожжами, её лицо было сосредоточенным — она смотрела на дорогу, но я видела, что она думает. Я не знала, о чём она думает — может быть, о запасах, или о том, сколько сможем купить на наши деньги, или о доме, который остался позади, — но я не спрашивала. Я смотрела на её руки, сжимающие вожжи, — на её пальцы, которые чуть подрагивали от напряжения, — на её профиль, на её губы, плотно сжатые, и чувствовала, как её молчание успокаивает меня — она знала эту дорогу, она вела нас, и это давало мне уверенность. Она ехала этой дорогой не раз и не два, и я знала: если она молчит, значит, всё идёт как надо.

— Долго ещё? — спросила я после долгого молчания, просто чтобы нарушить тишину. Голос мой прозвучал хрипло, и я откашлялась.

— Скоро будет лес, — ответила Арисса, указывая вперёд. Она не повернула головы, но в её голосе я услышала лёгкую улыбку. — Там дорога пойдёт веселее. Деревья, тень, ручей. И оркосы пойдут быстрее — они не любят пустоту, как и мы.

Я кивнула, хотя она не могла меня видеть, и снова уставилась вдаль. Пустые земли медленно сменялись редкими кустами — низкими, корявыми, они цеплялись за сухую землю, как пальцы, — затем низкорослыми деревьями, и наконец мы подъехали к краю леса. Я почувствовала, как воздух стал прохладнее — не резко, а постепенно, будто кто-то открыл дверь в другую комнату, — как запах пыли сменился запахом мха, прелых листьев и влажной земли. Этот запах был густым, живым, и я вдохнула его глубоко, до самого дна лёгких, и на мгновение у меня закружилась голова от того, как сильно он отличался от пустоты. Это было почти как возвращение домой — лес был живым, дышащим, и я с облегчением выдохнула, когда тень деревьев накрыла нас. Тень была прохладной, мягкой, и она легла на плечи, как чья-то заботливая рука.

Дорога сузилась — теперь по ней могли проехать две телеги, но не больше, — но была укатанной, и телега ехала по ней ровно, лишь изредка накреняясь на поворотах. Я вдыхала запах смолы и хвои, слушала, как ветер шевелит листву — этот звук был как тихий разговор, — и чувствовала, как напряжение постепенно отпускает меня. Оно уходило из плеч, из спины, из рук, и я поняла, как сильно устала за эти дни. Ветви деревьев склонялись над дорогой, создавая тенистый коридор, и солнечные лучи пробивались сквозь листву, рисуя на земле золотистые пятна. Пятна двигались, когда ветер качал ветви, и я смотрела на них, и мне казалось, что я вижу что-то живое.

— Красиво, — сказала я вслух, и Арисса чуть заметно улыбнулась. Её улыбка была едва видна, но я её поймала — уголок губ дрогнул, и в глазах появилось что-то мягкое.

— Лес всегда красив, — ответила она. — Особенно когда знаешь, что он даёт нам жизнь. Он даёт дрова, чтобы не мёрзнуть; травы, чтобы лечить; грибы и ягоды, чтобы есть; а иногда и дичь, чтобы не забыть вкус мяса. Лес — как человек: если с ним по-доброму, он ответит тем же. А если рубить без разбору — он отвернётся.

Я задумалась над её словами. Лес давал нам дрова, травы, грибы и ягоды, а иногда и дичь. Он был нашим союзником, и я чувствовала это особенно остро, когда мы ехали через него, оставляя позади пустоту. Я подумала о том, что мы, наверное, тоже стали частью этого леса — не в прямом смысле, а в том, что наша жизнь теперь связана с ним: мы берём у него и должны что-то давать взамен, хотя бы не жадничать.

Лес кончился так же внезапно, как начался. Впереди показались поля — ровные, зелёные, засеянные чем-то, что колыхалось на ветру, и я не сразу поняла, чем: то ли пшеницей, то ли ячменём, потому что издалека они были похожи, как похожи все злаки, пока не подойдёшь ближе. А на горизонте, на холме, я увидела крыши деревни. Маленькие дома, сараи, дымки из труб — тонкие, серые, они поднимались в небо и таяли в нём. Мы проехали через деревню — мимо деревянных домов с резными наличниками, мимо колодцев с воротами и цепями, мимо людей, которые останавливались и провожали нас взглядами. Я видела их лица: спокойные, любопытные, без враждебности. Они не останавливали нас, лишь кивали, как будто привыкли к проезжим. Одна женщина с ребёнком на руках улыбнулась нам, и я улыбнулась в ответ. Мальчишка, гнавший гусей, засмотрелся на оркосов и чуть не упал в канаву. Я почувствовала, что мы здесь чужие, но не лишние — и это было приятно.

За деревней дорога стала шире — она шла под уклон, а потом выпрямилась, — и впереди показался город. Он стоял на холме, окружённый стеной, с высокой башней и крышами разных цветов — красные, зелёные, серые, — и я увидела, как стена ловит утренний свет, и он скользит по ней, как по чешуе. Я почувствовала, как сердце забилось быстрее — не от страха, а от того особенного волнения, которое бывает перед чем-то большим и неизвестным. Город был шумным, многолюдным, пахло хлебом, мясом и дымом, и этот запах смешивался с ароматами пряностей и цветов, которые продавали у ворот. Я слышала голоса — громкие, разные, — скрип колёс, звон металла, лай собак, и всё это сливалось в один гул, от которого кружилась голова. Мы подъехали к воротам, миновали их без задержки — стражники лишь скользнули по нам взглядами, — и оказались на главной улице. Я оглядывалась по сторонам, впитывая каждую деталь — лавки с тканями, кузницы, телеги с овощами и фруктами, детей, бегущих по мостовой, — и чувствовала себя чужой в этом мире, но и любопытство разгоралось во мне с каждым шагом. Я смотрела на людей: они были разные — высокие и низкие, светлые и тёмные, — и никто из них не обращал на нас внимания, и в этом было что-то освобождающее.

Арисса остановила телегу у небольшой гостиницы, где у входа стояли привязанные лошади и оркосы. Гостиница была двухэтажная, с вывеской в виде кружки и с окнами, за которыми двигались тени. Она натянула вожжи, и оркосы остановились, тяжело дыша.

— Приехали, — сказала она, спрыгивая на землю. Она сделала это легко, привычно, и я позавидовала её уверенности.

Я слезла с телеги, и колени мои слегка дрожали — от долгой дороги, от тряски, от всего сразу. Я постояла немного, разминая ноги, и огляделась: мы были в центре, рядом с гостиницей, и вокруг кипела жизнь. Мы привязали оркосов у гостиницы — Грисс всегда говорил, что здесь их не обидят, потому что хозяин гостиницы сам держал оркосов, — и Арисса, не мешкая, направилась в сторону узких улочек, уходящих вглубь города. Я пошла за ней, чувствуя, как мои ноги привыкают к твёрдой мостовой после долгой дороги. Мостовая была из камня, гладкая, и шаги по ней звучали иначе, чем по земле. Вивьен, лёгкая и бесшумная, ступала рядом, и её светлые глаза внимательно оглядывали ряды лавок, вывесок, телег с товарами. Она ничему не удивлялась — она смотрела, как смотрит человек, который знает, что ищет.

— Сначала за мукой, — сказала Арисса уверенно, сворачивая за угол. Она шла быстро, и я едва поспевала за ней. — Тут недалеко есть одна лавка, где торгует старый гном. Он не обманывает и цены держит честные. Я знаю его много лет: он ворчит, но товар у него всегда хороший. Мука у него сухая, не отсыревшая, и мыши в мешках не заводятся — он сам следит.

Мы прошли мимо нескольких домов с резными наличниками — на них были вырезаны цветы и птицы, и я на мгновение задержала взгляд, подумав о том, что когда-нибудь и наш новый дом украсят такие же, — мимо кузницы, где звенел молот, и остановились у небольшой, но опрятной лавки с вывеской, на которой было изображено поле с пшеницей. Вывеска была вырезана из дерева и раскрашена, и колосья на ней были такими спелыми, что казалось, вот-вот упадут зёрна. Внутри пахло зерном, сухими травами и деревом — этот запах был тёплым, сытным, и он сразу говорил о том, что здесь торгуют честно. За прилавком стоял коренастый гном с седой бородой, заплетённой в косичку, и очками на кончике носа. Он был невысок — мне по плечо, — но широк в кости, и его руки, лежавшие на прилавке, были большими и сильными, как у кузнеца. Он узнал Ариссу и широко улыбнулся, и от этой улыбки его лицо стало почти молодым.

— Арисса! Давно тебя не было. Опять запасаешься на зиму? — Он сказал это громко, обрадованно, и я поняла, что он действительно рад её видеть, а не просто изображает гостеприимство.