Надежда Соколова – Хранительница Пустых земель (страница 6)

Я выходила к ним с водой и едой — с кувшином, который оттягивал руку, с хлебом, завёрнутым в чистую тряпицу, с сыром и луком, — смотрела, как кладка поднимается всё выше, и чувствовала, как внутри меня растёт гордость. Это была не та гордость, которая возвышает человека над другими; это была тихая гордость за то, что мы делаем вместе, за то, что у нас хватает сил и умения, за то, что стены, которые вчера были просто брёвнами, сегодня стоят и держат крышу.

— Мы построим настоящий дом, — сказала Арисса, стоя рядом и глядя, как Келл укладывает очередное бревно на место. Она стояла, скрестив руки, и в её позе была не праздность, а отдых — короткий, заслуженный. — Не хуже того, в котором живём. Может, даже крепче: брёвна свежие, не сушёные, они ещё будут садиться, и щели потом законопатим мхом, как делали наши бабки.

— И даже лучше, — добавила я. — Потому что мы уже знаем, как это делается. Первый дом мы строили наспех, в холоде, не зная, что будет завтра. А этот строим спокойно, с умом, и знаем, что он простоит.

В течение недели стены почти выросли. Мы решили, что второй дом будет с кухней и гостиной на первом этаже, а на втором — четыре комнаты, чтобы можно было разместить несколько семей или гостей. Иртас спроектировал крышу с хорошим скатом, чтобы снег не задерживался, — он чертил на земле прутиком, объясняя, как лягут стропила, и я видела, что он думает о зиме, о ветрах, о том, что будет через год. Грисс начал заготовку досок для пола — он ходил в лес, выбирал сухостой, и приносил брёвна, которые потом распускали на доски. Я видела, как он работает: медленно, с расстановкой, но без единой ошибки. Лира помогала носить щепу и стружки, Вивьен сидела с шитьём у порога, а Илара собирала травы вдоль дороги, поглядывая на стройку. Дети бегали вокруг, подбирали щепки, и их голоса смешивались со стуком топора и скрипом дерева.

— Это будет наш дом, — сказал мне Миранель, когда я стояла у порога нового строения и смотрела на почти готовые стены. Он подошёл тихо, как всегда, и встал рядом, глядя не на меня, а на дом. — Не просто убежище, а место, куда можно прийти и остаться. Я много где жил, и я знаю разницу между домом и убежищем. Убежище — это когда ты прячешься. Дом — это когда ты возвращаешься.

И я верила, что это так. Мы строили не просто стены — мы строили будущее. И в этом будущем было место для всех, кто искал тепла и защиты. Я смотрела на новый дом и думала о том, что когда-нибудь здесь будут жить другие люди — может быть, те, кто ещё не родился, — и они будут ходить по этим половицам, сидеть у этого очага, смотреть в эти окна. И они не будут знать, кто построил этот дом, но это и не важно. Важно, что он будет стоять.

То утро выдалось хмурым, с низким серым небом, предвещавшим дождь. Тучи висели над горами тяжёлые, плотные, и в их цвете было что-то свинцовое, окончательное, будто небо решило разом сбросить с себя всё летнее тепло. Я стояла у порога, глядя на горы — их вершины скрылись в облаках, и от этого они казались ближе и суровее, — и чувствовала, как в груди нарастает тревога. Она была тихая, эта тревога, но настойчивая, как больной зуб, о котором забываешь днём и который напоминает о себе ночью. Припасы таяли с каждым днём. Я знала это точно, потому что сама проверяла кладовую каждое утро, пересчитывала мешки, заглядывала в горшки. В кладовой оставалось всего несколько мешков муки — я пересчитала: три с половиной, — горсть крупы, немного вяленого мяса и сушёных трав. Народу становилось больше, а еды — меньше, и эта арифметика была беспощадной. Осень приближалась, и я знала, что дожди скоро размоют дороги, а зима — накроет землю так же внезапно, как в прошлом году, когда мы чуть не замёрзли. Я помнила ту зиму: как ветер выл в щелях, как мы жгли последние дрова, как дети плакали от холода. Я не хотела повторения.

Я собрала совет за столом. Сидели все — Грисс, Арисса, Миранель, Келл, Иртас, Дариса, женщины-гостьи и дети. Стол был длинный, но даже за ним всем не хватало места: кто-то сидел на лавке, кто-то на табурете, дети устроились на полу у ног взрослых. Я видела их лица — серьёзные, внимательные, — и понимала, что они чувствуют то же, что и я. Я говорила тихо, но старалась, чтобы меня слышали — до последнего человека, до последнего ребёнка.

— Еды осталось мало. А нас стало больше. Надо ехать в город за припасами. Мы не можем надеяться только на лес и огород — урожай ещё не созрел, а зима будет долгой.

Грисс нахмурился и положил ладонь на стол — тяжёлую, широкую, — и я видела, как под его пальцами побелела кожа. Он хотел что-то сказать, я знала это: он всегда хотел сказать, что поедет сам, что дорога не женское дело, что он справится лучше. Но Арисса опередила его:

— Я поеду. В городе знаю, где можно купить дёшево и не нарваться на обман. Я там выросла, я помню каждый переулок, каждого торговца. Меня не обманут.

Я кивнула. Я ждала этого — Арисса всегда вызывалась первой, когда дело касалось денег и расчётов, и в этом она была права: никто из нас не знал город так, как она.

— И я с тобой. Нужно составить список, рассчитать деньги — сколько у нас есть, и сколько нужно на зиму. Я знаю, что мы едим, и знаю, сколько нужно, чтобы хватило до весны.

— Я тоже хочу поехать, — сказала Вивьен. Она сидела чуть в стороне, и её голос прозвучал негромко, но в комнате стало тихо. — Я знаю, что нам ещё рано просить, но я умею договариваться, знаю цены, и меня не обведут вокруг пальца. Я много лет покупала ткани и нитки, торговалась с купцами, которые считают каждую монету. Лира и Илара останутся с детьми, помогут по хозяйству. Я не подведу.

Мы переглянулись. В её голосе звучала уверенность — не та, которую показывают, а та, которая идёт изнутри, от знания своего дела. Я посмотрела на Ариссу, и она едва заметно кивнула. Грисс вздохнул, но не стал спорить: он понял, что дело решено, и что спорить с нами тремя бесполезно.

— Хорошо, — сказала я. — Едем втроём.

На следующее утро мы собрались в дорогу. Небо всё ещё хмурилось, но дождь так и не пошёл — только моросил временами, мелкий, почти невидимый, и от него земля становилась скользкой и тёмной. Я уложила в мешок сухари — тёмные, крепкие, они стучали друг о друга, как камешки, — немного сыра, завёрнутого в чистую тряпицу, флягу с водой, свечи на случай, если придётся заночевать в пути, и ещё одну тряпицу — про запас, потому что в дороге всё пригодится. Арисса проверила телегу — колёса, оси, постромки, — и делала это не спеша, с той обстоятельностью, которая отличает людей, знающих цену дороге. Она надавила на каждое колесо, проверяя, не шатается ли, подёргала постромки, заглянула под телегу, и я видела, как она вытерла руки о штаны, когда закончила: значит, всё было в порядке. Вивьен взяла с собой пустой мешок для покупок — сложенный аккуратно, он висел у неё на плече, — и небольшой кошель со своими сбережениями, которые она откладывала в дороге. Монеты в нём были не наши, но она сказала, что они ходовые, и я ей поверила: она знала, о чём говорила.

— Мы постараемся вернуться до вечера, — сказала я, стоя у калитки. Я говорила ровно, но в горле у меня пересохло, и я сглотнула, прежде чем продолжить. — Если задержимся, не ждите дотемна. Мало ли что: дорога, торговцы, очереди. Лучше мы придём позже, чем вы будете сидеть и волноваться.

— Мы с Иртасом присмотрим за домом, — сказал Грисс. Он стоял, скрестив руки, и в его позе была та спокойная надёжность, которая всегда меня успокаивала. — И за детьми. Езжайте, только будьте осторожны. Не берите лишнего, не спорьте с торговцами, не сворачивайте с дороги. И если что-то не так — возвращайтесь. Деньги — это деньги, а вы — это вы.

Телега тронулась — колёса скрипнули, оркосы фыркнули и пошли, — и мы выехали за ворота. Я обернулась, чтобы посмотреть на дом. Он стоял, утопая в зелени сада, — клумбы цвели, грядки зеленели, деревья шумели листвой, — а рядом наш новый дом, ещё без крыши, но уже почти готовый: стены поднялись, окна темнели проёмами, и в этом зрелище было что-то обещающее. Я смотрела на него и думала о том, сколько всего мы сделали и сколько ещё предстоит. Потом повернулась к дороге и почувствовала, как внутри меня смешиваются тревога и решимость. Тревога была за дом, за людей, за то, что может случиться в пути; решимость — за то, что мы должны сделать, и за то, что мы справимся. Впереди был город, торговцы, цены и долгая дорога. Но позади — дом, который мы строили, и люди, которые ждали нас с покупками. Мы не могли подвести их.

Глава 4

Дорога до города началась за нашим двором, за калиткой, где кончалась утоптанная тропинка — та самая, что мы протоптали за годы, — и начиналась широкая, песчаная дорога, ведущая в Пустые земли. Я сидела на телеге рядом с Ариссой, сжимая в руках пустой мешок, и чувствовала, как колёса мягко катятся по земле, поднимая лёгкую пыль. Пыль была тёплая, сухая, и она оседала на моих руках, на платье, на лице, и я не вытирала её — в дороге это было бесполезно. Позади, на тюках с сеном, устроилась Вивьен, и я слышала, как её плащ шелестит от ветра — тихо, мерно, как шелестит трава под ногами. Оркосы шли ровно, мерно, и этот ритм убаюкивал меня, хотя внутри нарастало беспокойство. Я знала этот ритм: он был как удар сердца, и он говорил, что мы движемся, что мы делаем то, что должны.