Надежда Савина – Взгляд из-за прицела. Ира в сердце войны (страница 7)

           Ночь была на удивление прекрасно: легкий ветерок, на улице по ощущениям градусов десять, апрель уже перевалил за половину, и в воздухе ощущался дух весны. Я настолько ушла в свои мысли, что не сразу заметила, что рядом со мной кто-то идет.

– Гуляешь?

           Я вздрогнула от неожиданности, и только сейчас обнаружила, что рядом со мной стоит мой помкомвзвода.

– Как-то ты легко испугалась, – голос у девушки был с легкой хрипотцой, что было очень необыкновенно, и по вечерам, когда она что-то рассказывала, заставляло заслушиваться, уносило вдаль. – А вроде снайпер должен быть всегда начеку.

– Должен, – согласилась я, признавая свою ошибку. – Ты что-то хотела?

– Ничего особенного, – ответила Галя. – Просто тоже погулять до отбоя. Но ты, я смотрю, не просто так погулять пошла.

           Я задумалась на пару секунд, рассматривая Галю. Она была довольно высокой, под сто восемьдесят сантиметров роста. Худая, с короткими светлыми волосами. Красивая, глядя на нее никто бы не подумал, что до войны она жила в селе и работала в колхозе, закончив до этого лишь семилетку и рано выскочив замуж. Те, кто ее увидел бы впервые, подумал бы, что это – профессорская дочка, не меньше. Тихо вздохнув, я решилась.

– Да, не просто так. Думала, поможет. Плохо мне.

– Ну, до отбоя еще время есть, пошли пройдемся. Я, так понимаю, дело в письме, которое ты получила.

– Да, – мы медленным шагом пошли в сторону двух беседок, которые заменяли нам курилки. Ими активно пользовались бойцы из роты зенитчиков, среди же курсанток курильщиц практически не было.

– Родные пишут? – полюбопытствовала Галя.

– Не совсем… друг…, – слегка неуверенно ответила я.

– Значит, друг, – задумчиво протянула девушка. Повисло молчание, в котором мы дошли до беседок. – Но явно не просто друг, если тебя так письмо взволновало.

– Это сложно немного, – я почувствовала, что краснею, стоило мне подумать о Диме. – Я в начале войны на курсы радистов попала, служили там вместе, он моим командиром взвода и отделения был. Потом в запасном полку и под Харьковом воевали вместе. И в Воронеже тоже вместе были. И.. почти не расставались, а сейчас он на другом фронте.

– И что пишет? А то ты после письма совсем кислая, не похоже на тебя совсем.

– Сложно у них там, фрицы так и прут. Не могу я здесь быть, Галя, да и не хочу. Мое место там, на фронте. Я ведь и повоевать еще толком не успела. Ранение под Харьковом получила, только поправилась и сюда.

– Плюнь, – искренне и плохо посоветовала Галя. – Нам меньше месяца осталось до экзаменов. Да и, – она усмехнулась. – Тебя ведь не одну с фронта отозвали. У меня тоже счет имеется.

– А что…, – я не договорила, задумавшись, стоит ли спрашивать, что же произошло у помкомвзвода. Мы медленно двинулись обратно к казарме, до отбоя оставалось уже совсем немного времени.

– Хочешь спросить, что произошло? – угадала Галя. – Да все просто. У меня никого не осталось, кроме мужа.

– Бомбили? – предположила.

– Расстрел, – слово прозвучало коротко и жестко. – Мы недалеко от границы жили, в июле практически все мужики на фронт ушли, а нас на сенокос отправили. Не отдавать же гадам урожай. А пока мы в дальнем колхозе были, в деревню нашу и зашли фрицы. Согнали всех старых, больных и детей в овраг. И из пулемета. Из всей деревни один только уцелел, сын одной из доярок, и то его лишь случай спас. А моя мать и два сына, – она махнула рукой и сплюнула на землю. – Я, как узнала, так сразу из того колхоза пешком в город пошла, ну и военкомат. А дальше написала мужу, попала в госпиталь, а как узнала про эти курсы, пошла в военкомат. Вот скоро сдадим экзамены и уж отомщу я фрицам проклятым за маму и за детишек своих.

           Больше до отбоя мы поговорить не успели, однако потом, когда уже оказались в казарме, я услышала шепот девушки.

– Ира… Ира, ты спишь?

– Нет, – тихо ответила я. Нары, на которых лежала девушка, находились слева от меня, так что можно было поговорить еще немного.

– Я спросить хотела. Не сочти грубой, но почему тебе никто из родных не пишет?

– А ты не слишком любопытная для снайпера? – поддела ее я, невольно улыбнувшись, вспоминая, как один раз, в начале войны сама повела себя излишне вызывающе, решив доказать, что не просто так на фронт именно в качестве снайпера просилась и стрелять хорошо умею.

– Нам же еще и внимательными надо быть, вот я понаблюдала, – не растерялась Галя. – Так ответишь?

– Отвечу. Отца у меня нет, а в деревню, где бабушка живет, фашисты в начале августа пришли. Она тоже от границы недалеко. Вот и не попишешь ничего.

– А мать где?

– Умерла давно, я ее и не помню. Отца во время Финской убили. Офицером был.

– Понимаю, тяжела судьба дочки офицера.

– Тяжела, – я невольно улыбнулась. – Ну все, отбой Чернова.

– Есть.

           После такого внезапного откровения, наши отношения слегка изменились. Нет, близкими подругами мы все еще не стали: все же разница в возрасте и характерах накладывала определенные ограничения, но все же сблизились. И даже решили, что если удастся после экзаменов попасть в один полк, то попробуем образовать снайперскую пару. Даже начали находить друг у друга сильные и слабые стороны во время походов на полигон. Галя была все же чуть внимательнее, чем я. Правда, девушка утверждала, что это лишь в силу возраста, но какие-то мелкие детали она иногда подмечала лучше. Я же стреляла точнее.

           А жизнь и учеба продолжалась. Про праздники и проказы тоже никто не забывал. Одна из девушек ушла в самоволку, за что досталось и мне «Как это, ты, командир, и не уследила», и ей – беднягу отправили на гауптвахту – самое унизительное, что может быть в армии, на мой взгляд. А первого мая отметили Первомай со всем размахом, которые могли себе позволить: был и общешкольный парад, где нам впервые выдали юбки зеленовато-коричневого цвета и новые пилотки, правда лишь в том плане, что их выдали нам, а не в том, что они только что с завода. В свободное время мы вручную перелицевали и пилотки, и юбки. Форма получилась как новая. После парада было выступление самодеятельности, а вечером собрание комсоргов со всех курсов, даже комсорга зенитчиков пригласили. Я, являясь кроме командира взвода, еще и комсоргом, с большим удовольствием выслушала слова благодарности, хотя благодарили не только меня. Но с собрания ушла очень довольная.

           А в середине мая от нас потребовалось все напряжение сил не только физических, но и моральных. Начались экзамены. Приехало высокое командование. Нас проверяли и на знание уставов, и на знание политической обстановки. Очень большое внимание уделялось то, как мы будем действовать в военной обстановке: мы должны были продемонстрировать умение ползать по-пластунски, маскироваться, окапываться, оказывать первую медицинскую помощь, разбирать и собирать винтовку, стрелять по движущимся и стоящим мишеням как при свете дня, так и ночью, пользоваться противогазом…Проверяли серьезно, все же шла речь об участии в боевых действиях.

           Экзамены все сдала на отлично, и, хотя, всем отличникам, а таких во взводе нас было семеро, включая меня и Галю, присваивали звания младших сержантов, я повышении в звании не ждала. И довольно сильно удивилась, когда получила звание старшины. Некоторым, по результатам учебы и экзаменов присваивалось звание ефрейторов.

           После экзаменов мы все еще жили по строгому расписанию: в шесть подъем, в десять отбой, однако свободного времени было больше. Мы проверяли винтовки, подготавливали обмундирование, писали письма близким. Готовились ехать на фронт.

           Незадолго до выпускного мне пришло еще одно письмо от Димы. Тут уже я не выдержала и написала рапорт с просьбой отправить меня подо Ржев. Но от капитана получила вежливый, но твердый отказ. Однако из ее кабинета я все же вышла в неплохом настроении. Отказавшись от ее встречного предложения остаться учиться дальше на инструктора, она сказала, что два взвода из нашей школы, в числе которых и мой, поедут на Северо-Кавказский фронт под Новороссийск. Именно там сейчас воевал полк, в котором раньше служили мы с Димой, и в котором в составе медицинской роты служил Тимур.

           В последний день в школе состоялся торжественный ужин, на столах появилось вино. Пришли зенитчики поздравить нас и попрощаться. Было много торжественных речей, слез, обещаний писать письма. Ночью, как мне казалось, не спал никто. По крайней мере я спать не могла. А утром нас построили на плацу. Последние напутственные слова, пожелания. Звучит команда «Направо! Шагом марш!», и колонна во главе со знаменем курсов и духовым оркестром двинулась к вокзалу. Шли молча, в полной военной выкладке. Шли солдаты. Нас было сто тридцать человек. Десять девушек приняли решение остаться в школе в инструкторской роте.

           Пришли на вокзал, где нас ждало два военных эшелона – часть из нас отправлялись на Северо-Западный фронт. Последние слова напутствия. Прозвучала команда «Второй, третий взвод по вагонам!». Грузимся в теплушки. Я практически сразу устроилась на нарах, которые были ближе всего к выходу. Прощай Москва. Прощайте курсы. Я снова ехала на фронт, а нагрудный карман приятно оттягивало недавнее письмо от старшины Давыдова.