Надежда Плевицкая – Мой путь с песней. Воспоминания звезды эстрады начала ХХ века, исполнительницы народных песен (страница 24)
Но мне все казалось, что я не так хороша, и сердце сжималось, – ну, право, как у невесты.
Для кого же готовила себя?
Да для нее, матушки милой, Акулины Фроловны. Она еще не видела меня на эстраде. Ее я порадовать желала. Ей петь буду сегодня, ей одной.
С нетерпением я ждала звонка. Скорей бы выйти. И вышла. Зал загремел от рукоплесканий.
Я нашла родное, побледневшее от волнения лицо моей старушки во втором ряду.
Я поклонилась публике направо и налево, а матушке моей поклонилась ниже всех и в особицу.
Она заметила, она поняла, заулыбалась и привстала и в свой черед поклонилась мне.
Повернулись все головы в сторону моей матушки. По зале пронесся шепот:
– Это ее мать, мать.
И еще сильнее загремел зал от рукоплесканий. И казалось мне, что в зале все до одного человека мои друзья, а сгорбленная, повязанная темным платком старушка-крестьянка была мне дороже всех и в этом зале, и во всем свете.
За всю свою долгую суровую жизнь она впервые была в таком парадном зале, шумящем нарядной толпой. Она даже не знала, что рукоплескание это – приветствие. Впервые она слышала их, но знала по истовой крестьянской учтивости, что на поклоны надобно отвечать поклонами, потому-то встала и раскланялась со мной при всем честном народе.
В тот вечер я пела, рассказывала свои песни так, словно вела душевную беседу с дорогим другом, открывая ему свои горести и радости.
В антракте сам губернатор подошел к матери и поздравил ее с успехом дочери. Разные высокопоставленные лица Курска оказали ей столько внимания, что Акулина Фроловна шепнула Дунечке увести ее домой.
А на другой день у меня было приятное утро: ко мне приходили винниковские земляки, рассказывали ново-сти деревенские, до которых я была большая охотница. Мой концерт им понравился. По их словам, я здорово разделала «комариков».
– Чисто по-нашему, по-деревенски.
Не меньше песен им понравился и мой наряд:
– Так и сияла вся, а серьги и жарелки[32] на шее, как молонья, сверкали. Загляденье.
Но, странно сказать, вовсе не понравился землякам особо выписанный из Москвы для моего курского вечера виртуоз на цитре, профессор Иодко.
Винниковские земляки уверяли, что «эфтот барин с бородкой и в черной кацавейке с хвостиками позади, сидел на стуле, ровно козел, а скрипел – чисто немазаная телега».
– И до того скрипел, аж невмоготу.
Мне не удалось их убедить, какой это чудесный инструмент и какой искусный музыкант профессор Иодко. Земляки уперлись на своем, что пастух Давыдушка, глухой, «на дудке куда сурьезнее высвистывает, а про гармониста Ваньку Юдича и говорить неча. Тот, как заиграе, суставы ходором ходят».
Трудно было спорить с таким убедительным примером. Это не шутка, когда до суставов дело доходит и когда их обладатель, выбивая огненную дробь под лихую Ванькину гармонь, тряхнет головой, заломит шапку на затылок, прискажет:
Да как гикнет, да и доскажет ногами:
И впрямь, «кто устоит, кто не захмелеет»? Когда уходили мои винниковские гости, шумно прощаясь со мной, в дверях показался мой брат Николай, а за ним веснушчатое, сердитое лицо его жены Параши.
По ее воинственному виду можно было догадаться, что она бранит Николая еще с дома, а теперь доругивает:
– Ужо достанется тебе, родимцу бесстыжему!
Николай вошел с картузом в руках, усиленно приглаживая и без того тщательно расчесанную голову.
Его нос блестел от пота, а волосы были мокрыми от воды. Серые глаза виновато мне улыбнулись.
– Что, Никола, Параша, верно, тебя холодной водой поливала? – сказала я.
– Так поливала, что чуть не захлебнулся, а теперь все грызет, неотвязная. А дома мать и Дуня на меня наступали, думал, побьют. Говорят, что я тебя на весь Курск осрамил.
– Ну ничего, Никола, не бойся. Если они на тебя втроем напали, я заступлюсь. Что ты набедокурил, за что тебе такую войну объявили?
– Я расскажу, – подскочила Параша, не позволив ему рта раскрыть.
И тут рассказала Параша, какую Николай, родимец его надсади, страмотовищу учинил: спервоначалу на Дуниной свадьбе так напился, что под столом спал, поутру совестно и в глаза людям смотреть.
Николай не выдержал и крякнул:
– Вот вредная баба!
– Ну, а вчера, – продолжала вредная баба, – с утра княжой[33] справляли и опохмелялись до вечера. Пьян он был до бесчувствия, а про твой концерт вспомнил. И супостат его знает, как до того [дома] дошел, где ты пела. К дверям подошел, его городовые не пускают, а он их хамами выругал.
– Не хамами, а барбосами, – поправил Николай.
– Вот какой озорной, за такие слова его в кутузку посадить следовало.
– Да не по-твоему вышло, – силился Николай вступить в спор.
– А когда городовые ему сказали, что в залу его не пустят, что для такой публики билеты все проданы, он как вдарит себя в грудь – как нету билетов, я, Николай Васильевич Винников, я брат Плевицкой и желаю слушать, как моя сестра песни поет. Тут околоточный подошел и уговаривать стал, что, мол, нехорошо в этаком расстроенном виде в зал ходить и сестрице неприятности делать.
А он все куражится и так в дверях нашумел, что сам полицмейстер пришел, да заместо того, чтобы его, бесстыжего, в участок отправить, говорит околоточному: «Вы, говорит, посадите господина Винникова в мой экипаж и покажите ему город Курск. Да на мой счет и угощайте его, сколько его душенька примет, а я концерт слушать пойду». Вот они и гуляли всю ночь. Только-только домой заявился и околоточный с ним, такой же видно, пьянчуга.
– По служебным, – говорит, – обстоятельствам все в порядке, и Николая Васильевича к месту доставил.
К месту доставил!
– А ночевал где? – вдруг подступила Параша к Николаю.
– Вот лютая баба, да уйми ты, Надя, ее, – взмолился Николай. – Пристала, будто я кого обокрал. А ночевал я тут же, в этой самой гостинице, наверху. Господин полицмейстер приказал околоточному, чтобы, значит, денег не жалел, ну он и возил меня, где лучше. А что пьян был, так от радости: Дуню замуж выдавал, сестра Надя приехала. Как тут не выпить.
Приход губернатора прервал их семейный спор. Параша стремительно спряталась в мою спальню, утащив за собой Николая. Губернатор приехал благодарить меня за посещение Курска и взял слово, что я приеду на концерт георгиевских кавалеров. Я слово дала, потому что и цель прекрасная, и приятно побывать в родных местах.
Губернатор ушел, и Параша выбралась из-за ширмы и только стала разбирать по косточкам внешность губернатора, как доложили о приходе полицмейстера.
Словно гром ударил: Параша, ни жива ни мертва, бросилась за ширмы. Ей казалось, что для Николая настал час расплаты. А полицмейстер приехал только для того, чтобы извиниться предо мной, что не пустил брата на концерт.
Я его поблагодарила за это и нашла, что он поступил и мудро и гостеприимно.
Беседуя с ним, я едва удерживала смех, зная, как трепещет за ширмами вчерашний буян.
Как только закрылась за полицмейстером дверь, вышла Параша. Она была свидетельницей моего разговора с таким важным начальством и до того прониклась ко мне уважением, что стала называть меня на «вы».
– Испужал меня до страсти, – говорила Параша, – за Миколаем, думала, пришел.
– Под кровать, дура, вздумала меня прятать, – жаловался Николай.
Я посоветовала им больше не ссориться.
– Все хорошо, что хорошо кончается, – сказала я.
– Дыть ежели ты не серчаешь, стало быть, все и хорошо, – согласился брат.
Я спешила в монастырь к моим старым наставницам, где ждали меня мать и сестра с мужем. Параша помогла моим сборам. Я попросила ее зажечь в спальне свет.