Надежда Плевицкая – Мой путь с песней. Воспоминания звезды эстрады начала ХХ века, исполнительницы народных песен (страница 15)
– Но, мамочка, будь спокойна, я Бога не потеряла. Бог крепок в моей душе.
Мы утихли. Мать, утерев слезы, стала рассказывать, как меня отыскали. Дуня, хватившись, пошла в монастырь, а там меня нет. Заволновалась Дуня и ехавшему в село Винниково Афанасию наказала, чтобы мать обязательно завтра же была в городе. Мать – в Курск, и, узнавши тут, что Дёжка пропала, заголосила. Да сестре кто-то сказал, что видели Дёжку у балаганов.
Мать – туда, расспрашивая всех о девочке Надежде. Тот выпивший клоун ей и указал, что, кажется, такая тут есть… Забилась я у сестры в угол и плакала от стыда. Теперь мать меня успокаивала:
– Не плачь, Дёжка, вот поживем в деревне до июля, а там тетка Аксинья едет в Киев на богомолье, я тебя с ней отправлю, поклонишься святым угодникам, в пещерах побываешь[17], а заодно и у сестры Настеньки. Она уже три месяца в Киеве, ее мужа туда в солдаты угнали.
Лукава ты, жизнь, бес полуденный… Тут же в горячей моей голове пронеслось: «Вот хорошо – в Киев. Там, верно, тоже есть балаганы – уйду в балаган».
В те годы в Курске, рядом с монастырем, на Сергиевской улице, стоял большой особняк миллионера, купца Гладкова.
У Гладкова жила в экономках Ксения Ивановна, старая дева, скромная, тихая. Я часто видала ее в монастыре. Она была хороша с моей матерью. При встрече с Ксенией Ивановной мать со слезами рассказала ей про мои проделки и жаловалась, что я отбилась от рук и такая стала «настырная, что даже – прости, Господи, Дёжкины прогрешения – в ахтерки сбежала». Ксения Ивановна решила горю помочь и сказала, чтобы меня привели к ней. Я перечить не стала, чтобы еще больше не огорчать мать, хотя хотелось мне домой, в деревню, а не в услужение.
В доме миллионера челяди много, три горничные, лакей, повара, кучера, прачки. Меня приставили к хозяйской дочери Наденьке, барышне моих лет.
Была также при барышне бедная родственница Варинька, нам ровесница, большая гордячка. У Вариньки важности было больше, чем у самой барышни.
А Наденька, тезка моя, черноглазая, на вид цветущая девушка, но в доме все дрожали над ней, считая почему-то за хворую. В отличие от барышни меня в доме звали Надеждой.
Дом важный, богатый, но я скоро привыкла. Пожилая хозяйка, полная купчиха, была со мной ласкова, и только старшая дочь Маня, хромая, вела себя надменно и сухо. Слуги ее не любили.
Наденька, та, бывало, прикажет подать экипаж и едет по беднякам пособия раздавать, а Мария – никогда.
Сам хозяин дома, Николай Васильевич Гладков, высокий и грузный купчина, человек был неплохой, но имел привычку досадную: как ни пройдет мимо, обязательно ущипнет. Я первый раз вблизи видела такого важного барина и думала: «Барин, а щиплется, неужели все они таковы?»
А в людской, куда я ходила обедать, каких, бывало, россказней не наслышишься. Узнала я в людской, что, как помер старый Гладков, дед Николая Васильевича, вырыли покойника из могилы и ночью приставили его пышный гроб к воротам, а вырыли его будто за то, что, ворочая миллионами, был он жаден и не помогал никому. Об этом запрещалось говорить в доме. Услышала я такую историю и в сумерки стала бояться смотреть на ворота, где стоял подброшенный дед-миллионщик…
Летом Гладковы выехали на дачу, в имение, и там, купаясь в реке, я простудилась: у меня заболело горло. В доме испугались дифтерита и отправили меня в Курск, в больницу, где я через неделю поправилась, но к Гладковым уже не вернулась, а покатила в деревню. Моему приезду мать была рада-радехонька. Дунечка служила в городе, Настенька вышла замуж и жила в Киеве, брат Николай все дни в поле, только Маша дома.
– А тут Бог дал, ты приехала – поживи, порадуйся свету Божьему, – говорила мне мать при встрече.
Мои винниковские подруги уже невестились, держали себя как взрослые и ходили в карагодах при старших.
Помню, как-то вечерком, когда я сидела с матерью под березой у нашей избы, подошел к нам высокий человек. Присмотревшись, я узнала в нем Сергея Егорыча. Был он из разорившихся помещиков, опустился и стал чем-то средним, «не барин, не мужик». На деревне он славился своей брехней, так его и звали: Плетень.
– Ну, пошел плетни плесть!
Сергей Егорыч был человек молодой, тихий и вежливый; играл хорошо на гармонии, и никогда никто не видал его пьяным. Он ступил к нам, мать чего-то смутилась, а Плетень пошел плесть, Бог его ведает, небылицы какие, и Надеждой Васильевной меня называл, и просил погулять с ним на выгоне.
«Вот тебе здравствуйте, с чего вдруг я стала Надеждой Васильевной, – посмеивалась я про себя. – И почему мать так смутилась?»
Сергей Егорыч вскоре ушел, и тогда оказалось, что это он приходил свататься и что мать, напуганная моими проделками, была готова отдать меня за Плетня замуж. Мать засмущалась, заговорила, что Ягорыч человек неплохой и женишок – чести приписать. Я пожелала, чтобы сама Акулина Фроловна пошла за Плетня замуж, а я не пойду: наотрез отказала.
Средь милых подруг, средь светлого простора быстро бежали дни. Ах, эти песни по заре, переливы гармонии, доносящиеся из леса, молодое приволье, молодой простор…
Вскоре женился брат Николай – подходила жнитва, и в доме была нужна работница. А в конце июля тетка Аксинья сказала матери, что едет в Киев и меня, как обещала, возьмет. Мать уже было раздумала отпускать, но я упросила.
В голове неотступно стояло – «балаган». Других-то театров я и не знала. Накануне отъезда мать всю ночь сидела у моей постели и тихо плакала, сказывая мне напутствие:
– Ты молода, Дёжка, несмышлена. Пуще всего на свете бойся ребят. Они, изверги, лукавые и обмануть девушку, обвести – это у них, разбойников, за милую душу. А как посмеется над девушкой, так и бросит, – она тут и гибнет. Бойся, не попадайся им в лапы, а то и глазки твои потускнеют, и голосок пропадет…
Я слушала молча, не расспрашивая, почему все ребята такие страшные; прижавшись к матери, я заснула и какие еще страсти сулила она мне от ребят, уже не слыхала.
Со станции Винниково, что теперь Орешно, впервые я пустилась в долгое путешествие. Поезд тронулся, мать заплакала. Я бодрилась, но недолго. Замелькали знакомые избы, показался над высокими тополями зеленый купол колокольни, сверкнул золотой крест, проплыли вытрешки на выгоне и отошло в светлую даль родное село.
Мы с теткой Аксиньей расположились в вагоне третьего класса, закусили.
Тетка уснула, а ко мне подсели какие-то щеголи в суконных парах, всячески предо мною рассыпаясь. Тут я вспомнила слова матери и, решив, что это и есть те ребята, которым бойся в лапы попасться, разбудила на всякий случай тетку: пусть сама с ними беседует. Может, эти ребята и были хорошими людьми, да мне не хотелось, чтобы «глазки мои потускнели и голос пропал…».
Киев, Киев, город огромный. Как мы вышли с вокзала, тетка меня все время смешила: идем по городу, она видит у шляпного магазина вывеску в виде огромного цилиндра, тут же станет как вкопанная и удивленно разводит руками.
– Неужели такие головы есть?
Дивилась тоже тетка большущей галоше у обувного магазина на Прорезной улице и заявила мне, что если продают такие шляпы и галоши, значит, в Киеве живут великаны.
Моя сестра Настенька была нам рада. У сестры росла уже дочка Нюся.
Целыми днями мы с теткой ходили осматривать Киев, бывали в Лавре, молились святым угодникам и поздно возвращались домой. Недели через две тетка Аксинья отбыла, а я осталась у Настеньки.
Через дом от квартиры сестры помещалась большая прачечная, а хозяйкой там была полная седая женщина. При ней жила племянница Надя, моя однолетка. Глаза у Нади были как у японки. Вскоре мы познакомились, и я стала с нею дружна. Надя, щуря японские глаза, не раз хвасталась, что у нее есть знакомые студенты и артисты из сада «Аркадия» и что, если я захочу, мы можем вечером пойти в сад, а билеты нам достанет артист Волощенко.
Пойти в сад, где музыка, – вот чудеса, я просто стала преклоняться пред Надей. Еще бы, такие знакомства: студенты, артисты.
Наконец день желанный настал, и в обществе студентов мы отправились в сад «Аркадия». Разноцветные гирлянды фонариков украшали вход и аллею сада, гремел военный оркестр, сновала нарядная толпа, и, кажется, одна только я была в косынке, а все в шляпках. Это меня немного смущало.
На открытой сцене, когда взвился занавес, я увидела тридцать дам в черных строгих платьях с белыми воротниками. Дамы стояли полукругом, все они показались мне красавицами – какие прически, какой цвет лица! И вдруг раздался лихой марш:
Волощенко, встретивший нас еще у входа с билетами, теперь спросил, нравится ли нам хор. Он сказал, что если мы захотим, то можем в хор поступить.
«Еще бы не нравится, еще бы не хотеть, да это лучше балагана», – думала я.
Тут же в саду мы и решили не откладывать в долгий ящик: Волощенко завтра придет за нами и поведет к хозяйке хора знакомиться.
Хозяйка хора, Александра Владимировна Липкина, высокая, с гордой осанкой, гладко причесанная, без всяких румян и белил, мне очень понравилась. В квартире ее было уютно, по-семейному: встретила нас чистая старушка в белом чепце – мать Александры Владимировны, бегала маленькая девочка, ее племянница, у образа горела лампада. Александра Владимировна понравилась нам, мы понравились ей. Мы условились завтра прийти за авансом, заказать себе форму – черное и белое платье, а также попробовать голоса.