Надежда Паршуткина – Звёздная пыльца (страница 15)

Мы не торопились. Мы занимались любовью с жадностью, но и с бесконечным, почти научным вниманием друг к другу. Первый раз был стремительным, огненным, сбросом всего накопленного за эти дни напряжения. Второй — неспешным, исследовательским, когда я изучал карту её тела, как неизведанную планету, а она с таким же любопытством открывала моё. Третий раз, уже в предрассветных сумерках, был томным, ленивым, полным абсолютного доверия, умиротворения и тихой, совершенной радости.

Она заснула первой, совершенно обессиленная, уткнувшись лицом мне в грудь. Её рука лежала ладонью прямо над моим сердцем, а огромные, теперь расслабленные крылья мягко укрывали нас обоих, словно живой, дышащий полог. Я лежал без сна, глядя в потолок, чувствуя ровный ритм её дыхания на своей коже, и думал, что ни одна звезда, ни одна, даже самая прекрасная планета из всех, что я видел, не смогла бы подарить мне чувство, хоть отдалённо похожее на это.

Глава 21

Мэтт

Обратная дорога на корабль в машине Инги была самой молчаливой и напряжённой поездкой в моей жизни. Казалось, сам воздух в салоне загустел от невысказанных слов и перекрёстных взглядов. Инга сидела за рулём, её пальцы бешено барабанили по рулю, а взгляд то и дело цеплялся в зеркало заднего вида на Алика. Он сидел, откинувшись на сиденье, глядя в окно с тем выражением глубокого, спокойного удовлетворения, которое сводило меня с ума. А я… Я сидел, вцепившись в подлокотник, и чувствовал, как ревность, едкая и горькая, разъедает меня изнутри.

Потому что от Хлои пахло им. Когда мы все стояли у машин, прощаясь, она поцеловала меня в щеку — быстрый, дружеский поцелуй, и я уловил его запах. Тот самый, смесь чего-то металлического, тёплой кожи и… нечто неуловимого, что теперь было и на ней. Этот запах висел на её коже, въелся в её волосы. Это значило только одно. Они провели всю ночь вместе. Всю. Он не просто был там — он был с ней так близко, что его сущность осталась на ней. Эта мысль жгла мне мозг.

Девушки, наконец, уехали. Звенящая тишина повисла между нами на пустынной дороге. Я развернулся к Алику. Он встретил мой взгляд, и в его глазах я увидел не раскаяние, а скорее усталую готовность к бою.

— Что? — спросил он резко, прежде чем я успел что-то сказать. — Тебе можно было, а мне — уже нет? Какой уговор был?

Его слова ударили точно в цель, но лишь разожгли ярость.

— Меня другое смущает, — прорычал я, подступая к нему. Кулаки сами сжались, но я пытался держаться за нить разговора. — Тебя не настораживает, что она, вроде как наша «истинная», не выбрала кого-то одного? А спит по очереди? С тобой сегодня, со мной вчера. Это как-то… неправильно.

Он замер. Я увидел, как на его самодовольном лице впервые за этот день промелькнула тень не просто задумчивости, а настоящего сомнения. Он отстранился, его взгляд стал расфокусированным, будто он заглянул внутрь себя и не нашёл там готового ответа.

— Ну да, — медленно произнёс он, и в его голосе не было уже злости. Была какая-то странная, холодная ясность. — Ты прав.

Вот чёрт! Если бы я не спросил, он бы даже не задумался. Он был так опьянён своей «победой», своим счастьем, что не увидел этого дикого, кричащего несоответствия. Эта мысль была ещё горше.

— Может, она… — я сглотнул, выдавливая самое гадкое предположение, — может, она так и живёт? С каждым, кто ей приглянется? Мы же не знаем местных обычаев до конца.

— Не неси глупостей, — отрезал Алик, но уже без прежней уверенности. — Мы бы с тобой это заметили. Чувствовали бы на своём нутре. Другие запахи, другие… следы. Ничего этого нет. Только… — он запнулся, и мы оба поняли, о чём он: только запах друг друга на ней.

— У меня от всего этого уже крышу сносит так, что я ничего, кроме собственной башки, не замечу, — мрачно признался я, потирая виски.

— Ну да, — повторил он тихо, глядя куда-то в сторону наших домиков, уже скрывающихся за деревьями. — Ты прав.

На этом разговор иссяк. Мы молча дошли до «Шмеля», вошли внутрь. Воздух в корабле пах озоном, гарью и работой. И это был самый честный запах за последние дни. Мы не сговариваясь разошлись по своим панелям, по своим повреждённым узлам. Никаких больше разговоров о Хлое, об Инге, о чём бы то ни было. Только тихий, методичный стук инструментов, шипение паяльника, короткие, сухие реплики о деталях: «Подай контроллер», «Проверь шину», «Здесь перепаяй».

Работа стала нашим единственным спасением, единственным языком, на котором мы ещё могли понимать друг друга. Мы вгрызались в ремонт с какой-то отчаянной, почти злой решимостью. Каждый винтик, каждый контакт был способом не думать о том, что там, в городе. Спустя два дня беспрерывной, изматывающей работы, когда мы уже почти не спали и общались лишь кивками, основные системы наконец-то ожили. Консоли замигали зелёными огнями, вентиляция загудела ровным потоком, а главный экран показал стабильную диагностику.

«Шмель» был снова готов к полёту. Мы стояли посреди мостика, покрытые смазкой и пылью, и смотрели на это чудо, сотворённое нашими руками. В этой тихой победе не было радости. Было лишь тяжёлое, гулкое осознание того, что теперь у нас нет никаких оправданий, чтобы оставаться.

Мы починили «Шмеля». Последний контакт был припаян, последняя система прошла диагностику. Гул работающего реактора, тихий и мощный, вновь наполнил корабль, и это был звук дома. Но не было никакого ликования. Только тяжёлая, усталая тишина.

Я вышел из шлюза и увидел Алика. Он стоял в стороне, на краю ещё не заросшей травой воронки, и смотрел в ту сторону, где сквозь лес уходила дорога. Дорога, по которой приезжала Хлоя. Его спина была напряжённой, а поза выражала такую глубокую, немую тоску, что моя собственная боль отозвалась в груди.

Я подошёл к нему, и скрип гравия под сапогами заставил его слегка вздрогнуть. Он не обернулся.

— Как думаешь, — начал я, и голос мой прозвучал хрипло от напряжения, — она согласится? Лететь с нами?

Алик медленно повернул голову. В его глазах не было ни гнева, ни торжества — только холодная, трезвая ясность, от которой стало ещё хуже.

— Ты хочешь, чтобы у нас на борту снова всё разлетелось вдребезги? — спросил он тихо, но так, будто вложил в вопрос всю тяжесть последних дней. — Ты всерьёз это предлагаешь?

Я замолчал. Не потому что не нашёлся, что ответить, а потому что он был прав. Его слова, как ледяная вода, обрушились на меня, смывая туман ревности и желания. Я представил это. Все трое. В замкнутом пространстве корабля. Там, где нет лесов, чтобы разойтись, нет других людей, чтобы отвлечься. Только мы двое и она.

Наши инстинкты, это самое «нутро», которое уже сейчас клокотало в нас, едва сдерживаемое, в условиях стресса и близости превратилось бы в дикую, неуправляемую бурю. Ревность, злоба, борьба за внимание, за её взгляд, за её улыбку… Мы обернулись бы животными. Не метафорически, а по-настоящему. Вспоминая то пьяное безумие на записи, я с ужасом понял: это было лишь слабой тенью того, что могло произойти. Нас захлестнуло бы полностью. Я — стремительный, взрывной гепард. Он — мощная, терпеливая, смертоносная пантера. Мы бы рвали друг друга на части в тесных коридорах. Мы бы сломали не только корабль, который только что возродили. Мы могли бы… нечаянно… навредить ей. Сама мысль заставила меня содрогнуться.

— И… как нам быть? — выдавил я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Неужели всё это — эта мука, это открытие, эта связь — ведёт в тупик?

— Я не знаю, — честно признался Алик, и в его голосе впервые зазвучала беспомощность. Не злость, а именно потерянность. Он снова посмотрел на дорогу. — Я не знаю.

Мы стояли так, молча, долго. Шум леса, пение птиц — всё это казалось теперь чужим и далёким. Впереди была бездна, а за спиной — готовый к полёту дом, который вдруг стал клеткой.

— Значит, пока, — наконец сказал я, сминая в кармане пустую пачку от рационов, — мы не говорим, что корабль починили.

Он кивнул, не глядя на меня.

— Пока не решим, что делать с Хлоей.

Последняя фраза повисла в воздухе. «Что делать с Хлоей». Звучало ужасно. Бесчеловечно. Но это был единственный способ обозначить проблему. Потому что вариант «оставить её здесь» даже не рассматривался. Не мог рассматриваться. Это было бы равносильно тому, чтобы отрезать часть собственной души и оставить её на этой чужой, цветущей планете. Мы оба это понимали, не произнося вслух. Пленники собственной природы, собственного чувства и собственного, только что отремонтированного корабля. В тупике.

Глава 22

Алик

Старый автомобиль трясся по знакомой, уже почти родной дороге, ведущей к дому Хлои. Но на этот раз в моей груди не было прежней лёгкого ожидания. Вместо неё лежал тяжёлый, холодный камень тревоги. Мы ехали молча. Мэтт смотрел в своё окно, его челюсть была напряжена.

Когда дверь открылась, и на пороге возникла Хлоя, на мгновение всё внутри перевернулось. Её лицо озарила та самая, чистая, солнечная улыбка, от которой всегда теплело. Её крылья вздрогнули от радостного возбуждения, рассыпав в утреннем воздухе серебристую пыль.

— Заходите же скорее! — она замахала руками, её голос звенел, как колокольчик. — С ума сойти, вы даже не забыли про гостинцы! Вы настоящие волшебники, я и не надеялась!