Надежда Паршуткина – Звёздная пыльца (страница 17)

Плутон? Штаб-квартира Звёздного Флота? Дом? Слово отозвалось в памяти ледяным эхом.

— Какой прежний⁈ — вырвалось у меня. Я не отдавал такого приказа! Я засыпал на Мальве! В её доме! — Шмель, кто задал курс на Плутон?

— Курс был задан капитаном Матвеем Горским в 03:47 по корабельному времени, — бесстрастно доложил компьютер. — Голосовая команда подтверждена биометрией.

Биометрией. Значит, это был действительно я. Но как? Я ничего не помнил. Ничего, кроме того сладкого, удушливого тумана, что накрыл меня после второго бокала её проклятого «нектара».

Я повернулся к Инге. Она уже отодвинулась, прислонилась к консоли штурмана, стараясь казаться спокойной. Но пальцы её бешено мяли край куртки.

— Мы… как тут оказались? — спросил я. Мой голос прозвучал чужим, раздробленным.

Она вздохнула, сделала шаг ко мне, и на её лице поплыла привычная, лёгкая улыбка. Но она не добралась до глаз. Глаза оставались острыми, оценивающими.

— Ты же сам предложил, Мэтт, — сказала она, голосом, полным наигранного сожаления. — После ужина… Ты сказал, что надоело тут сидеть, что пора домой. Что… что свободное место на корабле есть, и ты покажешь мне космос. В качестве благодарности. Я же так мечтала увидеть звёзды вблизи.

Ложь. Каждое слово — гладкая, отполированная ложь. Она сочилась из неё, как яд.

— А где Алик? — спросил я, уже чувствуя, как холодные мурашки поднимаются по спине. — Где Хлоя?

— О, они… устали, — она махнула рукой, избегая моего взгляда. — Спят в каютах. Вчера было… эмоционально.

«Эмоционально». Да, эмоционально. До того момента, как она подлила нам в бокалы своё зелье.

— Почему я ничего не помню, Инга? — прошипел я, впиваясь в неё взглядом. Слабость отступала, её замещала растущая, горячая волна ярости. — Что ты влила в то вино?

Она притворно удивилась, широко раскрыв глаза — театрально, неестественно.

— Я? Боги, как ты такое мог подумать, Мэтт! Да как я могла! Это ты перебрал с местным нектаром! Он крепкий, непривычный для вашего земного организма! А теперь ищешь виноватых? — Она сделала шаг к кофемашине. — Кофе будешь? Прояснит мысли.

— Нет, — отрезал я, отворачиваясь от неё. Мои пальцы сжали подлокотники кресла. — «Шмель»!

— Слушаю, капитан.

— Где остальные пассажиры на борту?

Короткая пауза. Потом безэмоциональный голос:

— Пассажиры находятся в камерах номер семь и два.

В камерах? Не в каютах. В камерах. Слово прозвучало, как похоронный колокол. На «Шмеле» были аварийные изоляторы — герметичные отсеки с усиленными дверьми, предназначенные для условно опасных пассажиров или на случай карантина. Мы никогда ими не пользовались.

Ужас, холодный и липкий, сжал горло, перехватил дыхание. Я попытался встать, рванулся вперёд, но ноги вдруг стали ватными, предательски подкосились. Мир накренился, завертелся. Я с глухим стуком рухнул обратно в кресло, и боль рванулась в висках. Это была не просто слабость. Это была химическая кабала. Мои мышцы не слушались, будто кто-то перерезал все нервные нити.

В этот момент на главном экране замигал жёлтый индикатор. Входящий вызов. Приоритетный канал. Шифровка командования.

Инстинкт, сильнее страха, сильнее яда, заставил мою руку дрожаще потянуться к кнопке принятия. Я принял вызов.

На экране возникло знакомое, обветренное лицо генерала Кроу. Он улыбался своей знаменитой, немного волчьей улыбкой.

— Мэтт, сынок! Ну ты даёшь! — прогремел он, и его бас, обычно такой суровый, сейчас звучал почти отечески-восторженно. — Молодец! Уже в пути, я смотрю!

Я молчал, не в силах выдавить ни слова. Генерал, не дожидаясь ответа, продолжал.

— Весь отдел ксенобиологии тут на ушах стоит с тех пор, как пришло твоё сообщение! Не верили, сволочи, пока я снимки с бортовых сканеров не показал! Живую, невредимую фею! С полноценными крыльями и, как ты пишешь, «установленной магической активностью»! Да это же открытие века!

— Какое… сообщение? — с трудом выдавил я. Во рту пересохло. — Какой… образец?

Генерал снисходительно усмехнулся, как взрослый ребёнку, который всё переспрашивает.

— Ну какой-какой! Ты же сам детализировал по защищённому каналу! «Образец M-451, разумная гуманоидная форма, планета Мальва, обладает уникальными биомагическими свойствами, требует деликатного обращения и полной изоляции до передачи учёным». Гениально, Мэтт! Просто гениально! За это не повышение — медаль дадут! Ладно, не отвлекаю. Лети уже. Ждём с нетерпением. Добро пожаловать домой, капитан.

Связь прервалась. Экран погас, оставив меня в оглушительной тишине, разорванной только ровным гулом двигателей и моим собственным бешеным сердцебиением, отдававшимся в ушах.

Я медленно, как в самом страшном кошмаре, повернул голову к Инге.

Она больше не притворялась. Не изображала панику или невинность. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня. Холодно. Как на инструмент. Только сейчас я заметил деталь, которую мозг отказывался воспринимать раньше: под её просторной курткой, взятой, наверное, из нашего запаса, угадывался странный, неестественный изгиб. Складки ткани лежали не так, как должны были бы лежать на человеческой спине. Она спрятала крылья. Тщательно, профессионально. Как тогда, в больнице, когда они скрывали, кто на самом деле.

— Что… происходит? — спросил я тихо. Но в мёртвой тишине мостика это прозвучало громче выстрела.

Её губы растянулись в улыбку. Без тепла. Без лукавства. Чистая, ледяная победа.

— Всё очень просто, Мэтт, — её голос стал деловым, чётким, как доклад. — У тебя случился нервный срыв. После всех этих дней метаний, после того как она разрывалась между тобой и твоим другом… Ты поругался с ними. Жестоко. Осознал, что эта… связь… тупиковая. Что она не может сделать выбор. Что её уникальность приносит только боль. Ты принял взрослое, рациональное решение. Решил, что её дар должен служить прогрессу, а не раздирать дружбу двух лучших капитанов Флота. Звёздный Флот щедро вознаграждает за такие… ценные приобретения. Ты обеспечишь себе карьеру, славу, а заодно избавишься от проблемы. Изящно, не правда ли?

Каждое её слово било по сознанию, как молот. Ложь. Гнусная, изощрённая ложь, сплетённая из полуправд и наших с Аликом страхов.

— Я? — хриплый крик вырвался из меня. — Я НИКОГДА! Я бы скорее сам сгорел, чем отдал её им! Её будут резать, как лабораторную крысу! Ты знаешь, что они делают с инопланетными образцами!

От одной мысли желудок сжался спазмом, в горле встал ком. Представить её не в доме, полном цветов, а в белой, стерильной лаборатории, привязанную к столу, с датчиками на крыльях, с иглами в венах… Это было чудовищно. Невыносимо.

Я снова попытался встать. Рывок. Тело налилось свинцом, ноги подкосились. Я рухнул на колени, ухватившись за край консоли, чтобы не упасть лицом вперёд. Слабость была не физической. Она была химической. Проклятое зелье всё ещё держало меня в своих тисках.

— Это ты… — просипел я, глядя на неё снизу вверх, — Ты опоила меня тогда. Ты всё подстроила.

Она приложила руку к груди с преувеличенным, театральным возмущением. Но в её глазах не было и тени раскаяния. Только презрение.

— Я? Опять эти дикие обвинения! Ты выпил, Мэтт. Перебрал. А теперь ищешь, на кого бы свалить последствия своих решений. Взрослей.

Я отвернулся от неё. К чему слова? Они ничего не значили. У меня оставался один союзник. Один шанс.

— Шмель, — скомандовал я, цепляясь за холодный металл консоли, как утопающий за соломинку. — Показать визуал с внутренней камеры номер семь.

— Выполняю, капитан.

На боковом экране навигатора возникло изображение. Серая металлическая комната. Аварийная камера. На узкой койке, пристёгнутый ремнями, лежал Алик. Его грудь равномерно поднималась и опускалась. Он спал. Но его сон был неестественным: лицо расслаблено до полной бесчувственности, рот приоткрыт. Снотворное. Сильное.

— Шмель, — голос мой дрогнул, — камера номер два.

— Мэтт, не надо, — вдруг сказала Инга, и в её голосе впервые прозвучала нотка… не тревоги, нет. Предостережения. Как будто она хотела уберечь меня от чего-то. От правды.

Но было уже поздно.

Экран переключился, и я увидел её.

Она сидела на голом, холодном полу камеры, прислонившись к стене. Её рот был затянут полосой тёмной ткани — не нашего, а местного, грубого полотна. Её руки были вывернуты за спину и сцеплены наручниками. Но не нашими стальными браслетами. Эти светились тусклым, зловещим синим светом, и на запястьях, где они касались кожи, виднелись красные, воспалённые полосы. Магические наручи подавляющие силу.

Её великолепные голубые крылья были безвольно сложены, прижаты к спине, и я увидел, что их основания тоже перетянуты какой-то светящейся лентой, лишающей их подвижности. Она сидела, поджав ноги, в своей лёгкой домашней одежде, теперь грязной и помятой. А её глаза…

Её огромные, синие глаза, обычно сияющие любопытством и теплом, были полны слёз. Они были широко раскрыты, в них не было ни злобы, ни ненависти. Только немой, вселенский ужас и вопрос. Всего один вопрос, который прожигал меня насквозь, читался в каждом её вздохе, в каждой дрожи её зажатых плеч.

«Почему?»

— ХЛОЯ!

Рёв вырвался из моей груди, нечеловеческий, полный такой боли и ярости, что, казалось, он разорвёт мне глотку. Я оттолкнулся от консоли, сделал шаг, другой — и снова ноги предали. Я рухнул на пол, ударившись коленом о металлический выступ. Боль пронзила, но я её почти не почувствовал. Я пополз к экрану. Будто мог пролезть сквозь него, сквозь пространство, оказаться там, разорвать эти проклятые наручи, вырвать кляп…