Надежда Паршуткина – Звёздная пыльца (страница 19)
Она не спрашивала. Она приказывала. Мое тело, преданное и продажное, уже повиновалось. Я сделал шаг к соседней двери, к камере номер два. Той самой, где несколько минут назад… Нет. Не думать.
Я взялся за штурвал замка. Металл был холодным и шершавым, повернул его. Дверь с тихим скрипом подалась. За ней была темнота и запах стерильной пустоты.
Я прислонился спиной к холодной двери и съехал на пол. Колени поджал к груди. Темнота была абсолютной, давящей. Но она была ничто по сравнению с тем мраком, что царил внутри, и тогда я услышал.
Сначала — лёгкий скрип штурвала на двери камеры номер семь. Потом — тихий щелчок, когда она открылась. Шорох её шагов, входящих внутрь. Дверь закрылась. Наступила тишина.
Я замер, затаив дыхание, которого у меня, казалось, и не было. Прильнул ухом к холодному металлу, будто через него мог что-то понять.
Сначала — ничего. Потом — её голос. Приглушённый, ласковый, как шелковая петля. Слов разобрать было нельзя, но тон был нежный, соблазняющий, полный фальшивой заботы.
— Алик… Алик, милый, проснись… Это я. Всё хорошо…
Потом — смутный звук движения. Глухое бормотание. Его голос! Сонный, спутанный, но живой!
— Где… Мэтт? Хлоя? — слова были нечёткие, но я узнал его хриплый от сна баритон.
— Тссс, всё в порядке, — её голос зазвучал ещё слаще, ещё ядовитее. — Хлоя в безопасности. Мэтт… Мэтт отдыхает. Он очень устал. А теперь посмотри на меня….
Потом её голос смолк, и наступила тишина. Но не пустая. Она была густой, напряжённой, будто между ними в тесной камере происходил безмолвный диалог. Я представлял, как она склоняется над ним, как касается его лица, как её пальцы впиваются в его волосы — нежно, но с неумолимой силой. Как она смотрит ему в глаза и говорит тихие, отравленные слова, плетёт свою паутину вокруг его спутанного сознания.
Была лишь эта мерзкая, сладкая тишина, нарушаемая время от времени её сюсюкающими вкрадчивыми фразами и его сбивчивыми, всё более тихими вопросами.
Она не делала из него марионетку, как из меня. Нет. Она… убаюкивала. Уговаривала. Опутывала. Потому что она его «любила». В своём исковерканном, больном понимании этого слова. Ему была уготована другая роль в её безумном спектакле. Не раба, а… приза? Сообщника? Пленника её больной привязанности?
Я, запертый в темноте, мог только слушать. Слушать, как она убивает в нём последние остатки сопротивления не ядом, а ложью, лаской и обещаниями. Как она заменяет ему реальность своей извращённой сказкой.
В коридоре снова раздались шаги. Лёгкие, уверенные. Она вышла из его камеры. Я услышал, как щёлкнул замок. Её шаги приблизились к моей двери, замедлились. Она остановилась прямо с другой стороны. Я почувствовал, как будто её взгляд проникает сквозь сталь.
— Спи спокойно, хороший мальчик, — её шёпот, тонкий как лезвие, просочился сквозь щель под дверью. — Завтра будет новый день.
Глава 25
Алик
Сознание вернулось ко мне не вспышкой, а медленной, мучительной волной. Сначала я почувствовал боль — тупую, пульсирующую, будто кто-то забил клин прямо меж глаз и вставил туда раскалённую наковальню. Потом пришло осознание ложа под спиной — жёсткого, холодного, не того мягкого дивана в гостиной Хлои. Воздух пах не мёдом и цветами, а стерильной синтетикой, озоном и… гарью? Нет, это был знакомый запах систем жизнеобеспечения «Шмеля». Корабля.
Паника, острая и слепая, пронзила туман в голове. Я рванулся, пытаясь сесть, и мир завертелся, заставив снова рухнуть на спину с тихим стоном.
— Где… — моё горло было сухим, как пыль, голос — хриплым шёпотом. Я заставил его звучать громче, крикнул в пустоту камеры, в свой собственный туманный разум. — Хлоя! Мэтт!
Тишина. Гулкая, давящая тишина корабля на стоянке. Ни её смеха. Ни его едкого комментария. Только моё собственное тяжёлое дыхание.
Я зажмурился, растирая виски, пытаясь просеять обрывки памяти. Вечер. Дом Хлои. Ужин. Инга. Вино… Нет, не вино. Какой-то густой, травяной напиток. Её смех, слишком громкий. Головокружение. Мэтт, смотрящий на меня странным, остекленевшим взглядом. Потом — чёрная бездна.
Что мы пили? Что она нам дала?
Дверь камеры с лёгким шипением отъехала в сторону. В проёме, залитая светом из коридора, возникла фигура. Невысокая, женственная. Рыжие волосы.
— Инга, — выдавил я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Что она здесь делает? На нашем корабле?
— Алик, — её голос прозвучал мягко, почти шёпотом, полным заботы. Она скользнула внутрь, присела рядом со мной на корточки, и её прохладная ладонь легла мне на лоб. — Ох, бедный мой, как же тебя… Как голова?
Я отстранился от её прикосновения. Оно было не неприятным, а… неправильным. Чужим. Слишком интимным в этой ситуации.
— Где все? — спросил я, заставляя слова звучать чётче. Я медленно, превозмогая головокружение, поднялся, сел на краю койки. Комната плыла перед глазами, но я уставился на неё, впиваясь взглядом. — Где Хлоя? Где Мэтт? Почему мы на корабле?
Инга отпрянула, её лицо омрачилось. Она обняла себя руками, будто от холода, и её глаза наполнились такой паникой и скорбью, что у меня в груди похолодело.
— Алик… ты не поверишь, что произошло, — начала она, и её голос задрожал. — Это кошмар. Полный кошмар.
— Говори, — прошипел я. Хватка на моих висках сжалась сильнее.
— Мэтт… — она заломила руки, глядя куда-то в пол. — Мэтт с ума сошёл. Совсем. Он так приревновал тебя к Хлое, что… что решил избавиться от неё. Навсегда.
Слова повисли в воздухе, нелепые, чудовищные. Я не понял. Буквально не понял.
— Что?
— Он опоил нас всех, — она заговорила быстро, тараторя, слёзы навернулись на её ресницы. — Я… я проснулась первой. Он уже вёл корабль. Хлоя была связана в отдельной камере. Я пыталась его остановить, спорила… Он… он ударил меня, отшвырнул. Потом набросился на тебя, когда ты начал приходить в себя. Я видела, как он бил тебя по голове… Я думала, он тебя убил! — Она всхлипнула, и слёзы потекли по её щекам. — Он привёз нас сюда. На эту станцию. И… и сдал Хлою.
Мир вокруг меня перевернулся, но не от головокружения. От этих слов. Они не укладывались. Не укладывались в того Мэтта, которого я знал. В того бешеного, упрямого, рычащего идиота, который готов был порвать любого, кто посмотрит на Хлою косо, но… отдать её? В лабораторию?
— В какую лабораторию? — мой собственный голос прозвучал отчуждённо, как будто его издавал кто-то другой.
— Сюда! На Плутон! — выкрикнула она, указывая рукой куда-то в сторону борта. — В их отдел ксенобиологии! Он связался с командованием, сказал, что нашёл уникальный образец! Я слышала, как он разговаривал по связи! Алик, он сдал её, как вещь! А потом запер меня в кладовке и тебя в эту камеру! Я… я еле выбралась, когда он отвёл Хлою на станцию. Я нашла тебя тут, без сознания… Я боюсь его, Алик! Теперь он и меня сдаст! На опыты! Он не в себе!
Она рыдала, трясясь всем телом, и её страх казался таким настоящим, таким животным, что к горлу подкатила тошнота. Мэтт. Мой брат. Мой капитан. Предать нас? Из ревности? Это же… бред! Но мы были на корабле. На станции. Хлои не было. И моя голова раскалывалась от удара, которого я не помнил.
— Где Мэтт? — спросил я, поднимаясь на ноги. Мир качнулся, но я удержался. Всё тело было тяжёлым, чужим, но внутри закипала холодная, ясная ярость. Я должен увидеть его. Увидеть его глаза.
— В камере, — прошептала Инга, вытирая слёзы. — Я… я заперла его там. Я не знала, что ещё делать. Он такой сильный… и он ненавидит меня теперь за то, что я помешала.
Я не стал слушать дальше. Шагнул в коридор. Ноги подкашивались, но я опёрся о стену и пошел. Знакомый путь к изоляторам. Сердце колотилось где-то в горле, сухо и часто. Я подошёл к двери камеры номер два. Люк был закрыт. Я рванул штурвал, откинул дверь и увидел его.
Он сидел в дальнем углу крошечной камеры, обхватив колени руками, уткнувшись лицом в согнутые ноги. Он не пошевелился, не поднял головы при моём появлении. Он был похож на сломанную игрушку, брошенную в темноту.
— Ну что? — мои губы сами сложились в кривую ухмылку, полную горечи. — Как-то он не тянет на лютого монстра.
Я переступил порог. Металлический пол отдал глухим звуком под моими сапогами. Он не двинулся.
— Где Хлоя, Мэтт? — спросил я, и мой голос прозвучал тихо, но каждое слово было отточенным, как лезвие. — Что ты сделал?
Тишина. Потом он медленно, очень медленно поднял голову.
Его лицо заставило меня замереть. Оно было пустым. Совершенно пустым. Ни ярости, ни безумия, ни даже страха. В его глазах, обычно таких живых, насмешливых или яростных, не было ничего. Только плоская, мёртвая поверхность, как у озера, покрытого первым льдом.
Он смотрел сквозь меня.
— Что ты сделал? — повторил я, и в голосе уже зазвучала неподдельная тревога. Это было не то, чего я ожидал.
Его губы шевельнулись. Звук, который вышел, был тихим, хриплым, абсолютно лишённым интонации. Голос автомата. Голос «Шмеля».
— Отдал Хлою в лабораторию.
Время остановилось. Эти три слова, сказанные этим мёртвым голосом, обрушились на меня с такой силой, что я физически почувствовал удар в грудь. Весь бред, который несла Инга, вдруг обрёл чудовищную, неоспоримую плоть.
— Ты… с ума сошёл? — прошептал я. Вопрос был глупым. Бесполезным. Но другого у меня не было.