Надежда Паршуткина – Звёздная пыльца (страница 21)
Запись обрывается.
Каждый раз одно и то же. Яркое, неоспоримое, ультра-чёткое доказательство. Мэтт хладнокровно передаёт Хлою. Конец. Точка. Приговор, вынесенный в формате высокого разрешения.
Но эта «правда» с самого начала вызывала во мне тихий, нарастающий вопль протеста. Она пахла ложью. Ложью от первого до последнего кадра. Потому что
— Алик, — её холодные пальцы снова сомкнулись вокруг моего запястья, прерывая бег по замкнутому кругу. — Ты весь натянут, как струна. Тебе необходим отдых. Пойдём, приляжем хоть ненадолго. Я… — она понизила голос до интимного шёпота, — я не засну одна. Мне страшно. Он там… за стеной. Я слышу, как он дышит.
Она говорила о Мэтте. Но её взгляд, острый и неотрывный, был прикован ко мне. В нём читался не испуг, а настойчивое, хищное, почти голодное ожидание. И её руки… они, казалось, жили своей собственной, навязчивой жизнью. То поглаживали плечо, будто успокаивая взмыленного коня, то скользили по спине, задерживаясь у основания шеи, то, под предлогом поправить складку куртки, проводили ладонью по моей груди, ощупывая мускулатуру, проверяя реакцию. Каждое прикосновение было мелким, но безошибочным вторжением. Попыткой растворить мою волю, сломить внутреннее сопротивление через физический контакт, через эту сладкую, удушливую пытку близостью.
Мне отчаянно нужно было поговорить с Мэттом. Услышать хоть слово, хрип, стон — что угодно, что было бы
Я отвёл взгляд от экрана и посмотрел на её лицо. На эти тщательно прорисованные тушью, широко распахнутые глаза, полные бутафорской мольбы. И в тот миг я понял, что игра в покорного, сбитого с толку жертву зашла в тупик. Чтобы сдвинуться с мёртвой точки, нужен был риск. Отчаянный, почти безумный ход.
— Ладно, — я позволил плечам обвиснуть, изобразил сокрушительную, до костей проникающую усталость. Тяжело вздохнул и медленно поднялся с кресла, будто каждое движение давалось невероятным усилием. — Ты права. Голова… будто налита свинцом. Пойдём, отдохнём. Хотя бы час.
Её лицо преобразилось мгновенно. На нём расцвела такая безупречная, сияющая радость, что по спине пробежали ледяные мурашки. Это был не просто эмоциональный отклик. Это был триумф.
— Я знала! Я знала, что ты одумаешься! — прошептала она, и её голос зазвенел победой. Она тут же прильнула ко мне всем телом, обвила мою талию рукой, прижалась грудью и бёдрами, вцепившись в меня, как плющ в каменную стену. Её губы, холодные и влажные, прикоснулись к коже на моей шее, чуть ниже уха. — Я помогу тебе всё забыть. Всю эту боль. Всю эту неразбериху.
Мы пошли по коридору к жилому сектору. Её шаги были лёгкими, пружинистыми, почти танцующими. Мои — тяжёлыми, усталыми, вымученными. Она не переставала говорить тихим, быстрым потоком: о том, как всё будет хорошо, как мы уедем отсюда, как она позаботится обо мне.
Мы дошли до капитанской спальни. Моей личной цитадели. Она переступила порог первой, обернулась ко мне, и её руки сразу же потянулись к застёжкам на своей блузке. В её движениях, обычно таких плавных, сейчас сквозила лихорадочная, жадная поспешность.
— Алик, иди же, — позвала она, протягивая ко мне руку. Её пальцы дрожали от нетерпения. — Оставь всё это за дверью. Забудь. Я научу тебя забывать.
Я замер на пороге, одной рукой опираясь о косяк. Воздух в каюте был густым, как сироп, от её духов, от её разгорячённого дыхания, от тяжёлого ожидания, что висело между нами. На столе у кровати тускло светила лампа, отбрасывая длинные, искажённые тени.
— Ты ложись, — сказал я, голос мой прозвучал хрипло, но я сделал его мягким. — Я… я сейчас. Совсем забыл. Панель управления на мостике не отключил. Свет с индикаторов мешает, глаза болят. Одну минуту.
— Алик, нет! Не надо! — в её голосе вспыхнула мгновенная, дикая паника.
— Одну секунду, Инга, — бросил я через плечо.
Я отошёл на три шага, повернулся спиной к спальне, чтобы не видеть её лица, и чётко, громко, отчеканивая каждый слог, скомандовал в пустой, звонкий от тишины коридор.
— «Шмель»! Активировать протокол экстренной изоляции «Красный» для капитанской спальни номер один! Немедленное исполнение! Код доступа: «Нептун-Зеро-Семь»!
Голосовая идентификация сработала без малейшей задержки. Спокойный, металлический голос бортового ИИ, всегда звучавший фоном, теперь прогремел, как гром среди ясного неба, оглушительно громко в ограниченном пространстве.
— Есть, капитан. Подтверждаю код «Нептун-Зеро-Семь». Активирую протокол «Красный».
— ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ⁈ — из спальни донёсся не человеческий крик, а высокий, пронзительный, почти звериный вой, в котором смешались ужас, ярость и полное непонимание.
Я обернулся и увидел, как стены каюты ожили. Тяжёлые, двадцатисантиметровые стальные плиты скрытой брони выехали из своих ниш в стенах, потолке и полу с мощным, неумолимым шипением гидравлики. Они сходились, закрывая обшивку, окна, всё. Иллюминаторы потемнели до состояния абсолютно чёрного, непроницаемого сапфира. Вентиляционные решётки с громкой серией щелчков захлопнулись, и я услышал характерный лязг опускающихся внутри них титановых заслонок. Воздух в каюте теперь циркулировал только через независимую, автономную систему регенерации, встроенную в её стены.
— АЛИК! НЕТ! ОТКРОЙ СЕЙЧАС ЖЕ! ТЫ СУМАСШЕДШИЙ! — она бросилась к двери, но та уже начинала своё движение — медленное, неостановимое, с низким, зловещим скрежетом шестерён. Она была не просто дверью. Она становилась частью единой, монолитной бронекапсулы.
— Пока я во всём не разберусь до конца, — сказал я, глядя прямо в её искажённое гримасой чистого, неприкрытого хаоса лицо, мелькавшее в сужающейся щели, — побудь в безопасности, Инга. Надёжно. В безопасности.
— Я УБЬЮ ТЕБЯ! ВЫПУСТИ МЕНЯ! ТЫ… — её вопль оборвался, когда толстая стальная кромка двери сравнялась с краем проёма. На мгновение в щели ещё виднелся её безумный, горящий ненавистью взгляд, пальцы, царапающие сталь.
Затем — ГУУУММ.
Глухой, сокрушительный, финальный удар. Дверь встала на место. Замки — механические, магнитные — один за другим щёлкнули, задвинулись, завинтились с быстрой, деловой последовательностью. Щелк-щщщ-клац-бззз-ТУМ.
Тишина.
Абсолютная, мёртвая, вакуумная тишина. Протокол «Красный» делал своё дело безупречно. Каюта превратилась в идеальный сейф. Ни звука оттуда не просочится. Ни сигнал. Ни стон. Даже если бы у неё там была ручная граната — взрыв заглушили бы слои композитной брони и демпфирующие поля. Вскрыть это было невозможно.
Я стоял, прислонившись лбом к холодной, теперь абсолютно гладкой поверхности, где секунду назад была дверь. Под ладонью я чувствовал лёгкую, едва уловимую вибрацию работы автономных систем жизнеобеспечения капсулы. Она была жива. Заперта, но жива.
Прислушался к тишине собственного корабля. Теперь в нём было две клетки. В одной — молчаливый, разбитый призрак моего брата, чья вина или невиновность висела в воздухе тяжёлым, неразрешимым вопросом. В другой — хищница.
А я остался здесь. Посредине. С пустыми, стерильными экранами, с одной отполированной до блеска ложью в виде видео, и с леденящей, кристальной ясностью в самой глубине сознания. Чтобы найти Хлою, чтобы докопаться до сути этого кошмара, мне нужно было начать с начала. С единственного оставшегося свидетеля, который видел всё своими глазами. Даже если эти глаза сейчас смотрели в пустоту, а уста не желали говорить.
Я оттолкнулся от двери. Выпрямил спину. Глубоко, впервые за долгие часы, вдохнул воздух, уже свободный от её удушливого запаха.
Твёрдыми, решительными шагами направился по холодному, пустому коридору к изолятору номер два.
Глава 27
Алик
Дверь изолятора номер два с лёгким шипением отъехала, пропуская внутрь тусклый свет коридора. Воздух здесь был спёртым, пахнул озоном и холодным металлом.
Мэтт сидел в том же углу, в той же позе, что и час назад. Он вжался в него, будто пытался раствориться в стыке стен. Руки обхватили колени, голова была опущена, лоб уткнулся в костяшки пальцев. Он не пошевелился, не подал признака, что осознаёт моё присутствие. Он был статуей отчаяния, высеченной из плоти и боли.
— Мэтт, — позвал я, остановившись в метре от него. Тишина в ответ была гулкой, плотной.
— Мэтт, посмотри на меня. Нужно поговорить.
Ничего. Только ровное, поверхностное дыхание, поднимавшее его плечи. Он мог не слышать. Он мог не хотеть слышать. Он мог быть просто… пустым. Эта пустота была хуже любой ярости, любого обвинения. Она была стеной, через которую не пробиться словами. Я опустился перед ним на корточки, попытался поймать его взгляд.
— Что они с тобой сделали? — спросил я уже не в первый раз. — Что она с тобой сделала, Мэтт? Говори! Кивни! Хоть что-нибудь!
Мои слова отскакивали от него, как горох от бронестекла. Внутри меня клокотала беспомощная ярость, смешанная с леденящим страхом. Я видел его перед собой, но достучаться было невозможно. Он был здесь, но его не было. Это был самый страшный плен — плен внутри собственного разума.