Надежда Паршуткина – Звёздная пыльца (страница 12)

— Ну что, капитаны, уже поздно. До вашего «Шмеля» ехать долго. А до наших домов рукой подать. Давайте ночевать у нас? Заодно и завтрак нормальный будет, а не ваши консервы.

Я открыла было рот, чтобы возразить, но Мэтт тут же поддержал

— Звучит разумно. Я за полноценную крышу над головой.

Я посмотрела на Алика. Его лицо в полумраке было непроницаемым, но в напряжённой линии плеч я уловила нежелание. Однако он лишь тяжело вздохнул и кивнул.

— Как скажете. Спасибо.

Мы приехали к нашим соседним домам. На пороге Инга тут же разыграла целый спектакль.

— Так, — сказала она, хлопая в ладоши. — Расселяемся с пользой! Хлоя, у тебя гостевой матрас один, верно? Пусть Мэтт у тебя. А Алик пойдёт ко мне. У меня диван отличный, и, — она многозначительно подмигнула, — я ещё хочу расспросить его про туманность Андромеды. Интересуюсь космосом!

Она буквально взяла Алика под руку и потянула к своему крыльцу. Он сопротивлялся едва заметно, его взгляд, полный немой муки и вопроса, на секунду встретился с моим.

— Алик, — начал было я неуверенно.

Но Мэтт мягко, но настойчиво взял меня за локоть.

— Всё в порядке, Хлоя, — сказал он тихо, но так, чтобы слышали все. — Инга права. Не будем толпиться. Пойдём, я помёрз в этой машине, чаю бы горячего.

Алик, видя, что я не настаиваю, с какой-то обречённой покорностью позволил Инге увести себя. Дверь её дома закрылась, отсекая его от меня, и в груди заныла острая, колющая боль.

Мы с Мэттом вошли в мой тихий дом. Я машинально поставила чайник, достала чашки.

— Не переживай за него, — сказал Мэтт, обнимая меня за плечи сзади, пока я стояла у стола. Его губы коснулись моей шеи, и я вздрогнула. — Он большой мальчик. Справится с одной назойливой феей.

Его прикосновения были настойчивыми, прямыми. Он не ждал, он брал. И в моём смятении, в этой путанице чувств, его уверенность была как якорь. Мы посидели за чаем, он рассказывал что-то, шутил, его нога под столом настойчиво искала контакт с моей. А в голове у меня стучало: «Он там. С ней. А я здесь».

Потом я сказала, что пора спать. Проводила его в гостиную, где уже был расстелен матрас. Но Мэтт не отпускал мою руку.

— Хлоя, — прошептал он, и в его голосе не осталось ни шутки, ни бравады. Только тёплая, густая нежность. Он притянул меня к себе, его пальцы осторожно вплелись в мои волосы. — Ты сегодня такая… ослепительная. Словно всё сияние этого озера забрала себе.

Он поцеловал меня. Сначала мягко, вопросительно. Потом, не встретив сопротивления, — глубже, увереннее. Его руки скользнули по моей спине, лаская основание крыльев, отчего всё тело пронзила сладкая, острая дрожь. Голова пошла кругом. Всё смешалось — обида, ревность, желание быть желанной, благодарность за его тепло, страх одиночества в этой тишине.

— Мэтт… — попыталась я выдохнуть, но это было больше похоже на стон.

— Я здесь, — ответил он губами на моей коже, снимая с меня лёгкий кардиган. — Только я. Забудь обо всём.

Я не устояла. В этом хаосе чувств он был конкретным, реальным, жаждущим. Он не спрашивал, не сомневался. Он хотел меня — здесь и сейчас.

Его поцелуи стали глубже, требовательнее. Одной рукой он расстёгивал пуговицы на моей блузке, а другой прижимал мою ладонь к своей груди, где сердце билось часто и сильно. Я отвечала на его поцелуи, позволила ему снять с меня одежду. В полумраке его руки исследовали моё тело — не робко, а с уверенностью, которая заставляла меня трепетать. Его прикосновения к чувствительной коже у основания крыльев вызывали волны удовольствия, заставляя меня выгибаться.

Он уложил меня на матрас, и его тело покрыло моё. Он был сильным, мускулистым, и контраст между его твердостью и моей мягкостью сводил с ума. Он не торопился, его ласки были умелыми, он знал, как доставить удовольствие. Его губы обжигали кожу на моей шее, груди, животе. Я вскрикивала от неожиданных вспышек наслаждения, цепляясь пальцами за его спину.

Когда он вошёл в меня, я задохнулась. Это было интенсивно, полно, почти болезненно от неожиданности, но затем волна чисто физического удовольствия накрыла с головой. Его ритм был настойчивым, уверенным, будто он знал моё тело лучше, чем я сама. И моё тело откликалось, забывшись в этом примитивном, животном танце. Я закрыла глаза, позволив ощущениям унести меня прочь.

Он довёл меня до пика умело, почти безжалостно, и я крикнула, закусив губу, чтобы не было слышно за стенами. Мои крылья судорожно расправились и задрожали, рассыпая в темноте блёстки пыльцы. Следом за мной наступила его кульминация — с низким стоном и судорожным объятием.

Он рухнул рядом, тяжело дыша. В тишине комнаты звучало только наше дыхание. Физически я чувствовала приятную истому, удовлетворение, разлитое теплотой по всему телу. Мэтт обнял меня, прижал к себе, и его губы коснулись моего виска.

— Вот видишь, — прошептал он хрипло. — Всё хорошо.

Я прижалась к Мэтту, пряча лицо у его плеча, вдыхая его запах, и позволила двум слезинкам скатиться по щекам. Он принял их за слёзы наслаждения и крепче обнял.

Глава 17

Алик

Дверь дома Инги захлопнулась за нами, и я окунулся в пространство, пропитанное запахами, совершенно чуждыми мне. Пахло сушёными травами, висевшими пучками у потолка, пчелиным воском и чем-то сладковато-пряным. Было уютно, по-деревенски тепло, но каждый квадратный сантиметр этого уюта казался мне тюрьмой. Вся моя сущность, каждая клетка, кричала о том, что я должен быть не здесь. За стеной. Там, где свет её окон отбрасывал на траву знакомые тени.

— Садись, садись, не стесняйся! — засуетилась Инга, сбрасывая на стул свою яркую шаль. — Я сейчас тебя накормлю чем-нибудь с пылу с жару! Ты, бедняга, наверное, после всех этих космических приключений и сегодняшней суеты просто падаешь с ног! — Она уже хлопотала у небольшой, но ухоженной плиты, звенела посудой. — Расскажи-ка ещё про ту туманность, что ты у озера упоминал. Как она выглядит вблизи? Это правда похоже на розовое облако?

Я опустился на край деревянного стула у стола, чувствуя, как его твёрдая поверхность подчёркивает мою скованность. Я был здесь незваным гостем, чужеродным телом, внедрённым в эту идиллическую картинку.

— Эмиссионная туманность, — ответил я, глядя не на неё, а в тёмное окно, за которым угадывался контур крыши соседнего дома. — Колоссальное скопление ионизированного водорода. На снимках со спектральным анализом она действительно переливается розовым и красным. Но если бы ты оказалась внутри… — мой голос звучал ровно, бесцветно. — Ты бы ощутила только абсолютный холод, вакуум и тишину. Глубже, чем любая тишина на этой планете.

— Ох, как поэтично и грустно! — воскликнула она, ставя передо мной расписную тарелку с дымящейся запеканкой, от которой пахло сыром и травами. — Ну-ка, попробуй! Это семейный рецепт, передаётся у нас поколениями!

Я взял вилку и сделал вид, что ем. Каждый кусок был как вата во рту. Я кивал, отвечал на её вопросы о созвездиях, о принципах работы гипердвигателя, о жизни на орбитальных станциях. Я говорил о вещах, которые обычно наполняли меня, но сейчас каждое слово было пустой оболочкой. Вся моя внутренняя энергия, всё внимание было сфокусировано не здесь. Оно было направлено сквозь стену, как луч сканера, пытаясь уловить малейшую вибрацию, намёк, отголосок.

Моё «нутро» — этот древний, животный компас, — было напряжено до предела. Оно не слышало слов, но улавливало суть: там, в двадцати метрах от меня, происходило что-то важное. Что-то, что определяло всё. И от этой незримой пытки я начал задыхаться.

Наконец, когда её болтовня о «прелестях жизни на Мальве» стала сливаться в один назойливый гул, я поднял руку и прикрыл рот, изобразив глубокий зевок.

— Прости, Инга. Я… я выжат как лимон. День выдался насыщенным. Спасибо тебе огромное за ужин и за беседу, но, боюсь, мне пора отключаться.

— Ах, да, конечно, бедный ты мой! — она тут же вскочила, её лицо выражало притворную заботу. — Пойдём, я устрою тебя по-королевски! У меня есть диван в гостиной — просто мечта для уставшей спины!

Она повела меня по короткому коридорчику в маленькую, уютную комнатку. В центре действительно стоял широкий диван, заваленный разноцветными подушками и укрытый мягким пледом ручной вязки. Мы остановились рядом с ним. И в этот момент её игривая, гостеприимная маска соскользнула.

Она не стала показывать диван. Вместо этого она резко обернулась и обвила меня руками, прижимаясь всем телом. Её губы, пахнущие ягодным вином, потянулись к моим.

Я не был застигнут врасплох. Я почувствовал её намерение в самом повороте её тела, в изменившемся ритме дыхания. Мои руки сами взметнулись вверх. Я не оттолкнул её, а положил ладони ей на плечи, создав твёрдый, непреодолимый барьер между нами.

— Инга. Нет! Остановись!

Она проигнорировала это. Её руки, сильные и цепкие, поползли по моей груди, пытаясь проскользнуть под полы рубашки, найти пуговицы.

— Ну что ты как мальчишка… — прошептала она хрипло, и её дыхание обожгло мне шею. — Мы оба взрослые. Свободные. Расслабься. Никто никогда не узнает.

От её прикосновений меня буквально передёрнуло. Не отвращение. Нет. Это было нечто иное — острое, болезненное чувство профанации. Эти руки были не теми руками. Этот запах — не тем ароматом, что сводил меня с ума. Эта настойчивость — не той тихой, выжидающей силой, что манила меня.