Надежда Ожигина – Чары, любовь и прочие неприятности. Рассказы слушателей курса Ирины Котовой «Ромфант для начинающих». Книга 1 (страница 3)

– Лавушка, крепче держись! – крикнул Некрас, направляя коня, и хлестнул что есть силы вожжами.

Чем я заслужила такого парня? Разве достойна его любви?

Как уверенно он уходил от смертельной волчьей погони, как отмахивался хлыстом, отгоняя серую стаю! Как свистел, улюлюкал, кричал, пугая дикого зверя, как прошёлся плетью по вожаку, метящему в ногу коня. И всё оглядывался на возок: как я там, жива ли, цела? Не утратила рассудок от ужаса?

Было страшно, но я не визжала, мёртвой хваткой вцепившись в скамью. Давно улетела овечья шкура, и рукавицы затерялись в снегу, пальцы оледенели, не слушались, но я не могла их разжать, не решалась, чтобы не вывалиться в сугроб. Стать угощеньем на волчьем пиру – разве искала подобной доли? Мир вокруг жесток и опасен, укрыться от него за мужнину спину – славный исход для девицы!

Вот дубрава и огни нашей деревни, тёплый дым, пахнет кашей да хлевом. А навстречу возку скачут резвые парни, кто с хлыстом, кто с копьём, кто с дубиной. Заслонили нас, спугнули волков да погнали прочь от жилья, мечтая побахвалиться шкурой звериной, перед девками покрасоваться. Лихие друзья Некраса, что за товарища и в бой, и в пляс.

Некрас же остановил коня, бросил повод и кинулся меня обнимать, всю ощупывать, и поворачивать, и дыханием согревать мои пальцы, прятать в рукавицах медвежьих.

– Лавушка, как ты, цела? Что же ты молчишь, ненаглядная? Драгоценная моя судьба золотая!

– Отлепись от девки-то, дурень, – донёсся голос ведуньи Беляны. – На кой ляд её из деревни повёз?

Бабка растёрла под носом траву, и я расчихалась, раскашлялась, понемногу возвращаясь в рассудок. Замычала телушкой, задрожала, забилась.

– Так-то лучше, очнулась, болезная. Ты, герой, её в баньку неси, буду из тела мороз изгонять. Сам же о девке думать забудь, не твоя она, чужого не тронь. Игры твои не к добру ведут, долей девичьей своей не исправишь.

Почудилось мне в полудрёме, в надёжном коконе крепких рук, или стал Некрас холоден, будто лёд, и в голосе загудела вьюга?

– Ты знаешь мою долю, ведунья. Как выберу, так и станется. Моя Огнеслава, никому не отдам!

– Донёс девку? Ну и брысь со двора! Не подкатывай обручьем серебряным.

Снова стало зябко и боязно. Зажмурилась крепко-крепко, ухватилась руками за парня, удержала на самом пороге:

– Твоей назовусь. Засылай сватов! Сыграем свадебку на Крещение.

Некрас от счастья расцвёл, раскраснелся. Беляна протяжно вздохнула и запустила в него клюкой.

Говорили потом, что добрые молодцы гнали волков до самого поля, а когда уж готовы были забить, серые хищники сгинули, будто истаяли в белых сугробах, осыпались ломкой позёмкой. Лишь вой пронёсся над дальнею рощей да ветер рванул к Чёрной горе.

К свадьбе готовились всей деревней, платье шили, доставали припасы. Показали приданое родичам, дабы в дом чужой не войти побирушкой, без единого гроша за душой. Некрас по деревне бродил шальной, всё записочки берестяные подкидывал, любушкой называл.

Да только иначе судили боги, пращуры не сберегли, и случилась в доме жениха беда. Матушка Некраса спустилась в подпол да оскользнулась в огуречном рассоле, обернувшимся льдом на земляном полу. В падении зацепила рукой ветхий хлам, под которым спала змея, отчего-то не мирный домашний полоз, гроза всех мышей и крыс, а болотная злая гадюка. Змеюшка очнулась от спячки и спросонок укусила бабу за палец, моментально вздувшийся ядом. Отец Некраса дрова колол, сам добрый молодец чистил коня. Когда хватились, было уж поздно: в стылом подполе лежало хладное тело, почерневшее от отравленной крови.

Я бежала со всех ног по деревне, в сарафане домашнем, босиком по снегу, но не успела отвадить беду. Взбешённый Некрас изловил гадюку и измочалил ей голову о дровяную колоду. По всей деревне летел его вой, да такой, что собаки попрятались. Поглядел на меня потерянным взглядом, в глазах черти пляшут, в руках – тельце кровавое. На душе – чернота и звериный рык. Отбросил змею к моим ногам, весь скривился и застонал, будто в чём упрекнуть хотел. Страшен стал, так страшен, что сердце застыло и слова утешенья застряли в горле.

Упав на колени, я погладила змеюшку, в снегу скрутившую мёртвые кольца. Рядом топталась бабка Беляна, грозила Некрасу скрюченным пальцем:

– Не будет удачи в том доме, где убита змея охранная. Разозлил ты, молодец, государя змеиного, окропил порог кровушкой, отвадил счастье.

– По змее горюете? – взбеленился Некрас. – По скользкой гадине, не по бабе живой? Да я выжгу по весне Шуршащий лес и саму Чёрную гору за матушку!

Тут уж и мать, и сестра, добежавшие вслед за мной до двора, сделали охранные знаки, а отец покачал головой:

– В этом доме не свадьбу, а тризну справлять. По-родственному поможем, чем сможем, помянем, проводим к богам. А ты, Некрас, не гневи небеса. Покорись судьбе, усмири буйну голову. Спит змеиный царь под горой – пусть же сон его будет крепок и продлится ещё сотню лет!

Дрожа, я приблизилась к жениху, обняла его, прижалась покрепче. Прошептала с обречённостью в голосе:

– В дом, где смерть и беда, меня не отпустят. Пока вьюга следы заметёт, пока весна отмоет от кровушки, там уж и лето постучится в окошко. Если люба тебе, если веришь в судьбу, приходи за мной жёлтой осенью. Коли боги рассудят, дождусь тебя и войду в этот дом хозяйкой. А пока и видеться нам не след.

Некрас снова завыл серым волком, норовя ухватить, удержать. Но я знала, чуяла женским сердцем: если останусь с ним вот теперь, не будет покоя славному дому, погибнет брат недавно рождённый или сам оглушённый горем хозяин, староста нашей деревни.

Одиноко нужно дожить до весны и по первым ручьям поспешать к горе, земно кланяться лесу Шуршащему. Умолить государя змеиного, чтоб простил неразумного жениха и отпустил нас, что пташек, на волю.

За забором стояла Аглашка, прижимала к лицу белые руки, укрывая улыбку и счастливые слёзы за наигранным горьким горем.

Едва вскрылся сугроб у старого дуба, я отрыла в корнях обручье. То сверкнуло в весенних лучах, яркое, отмытое снегом, подмигнуло мне калаиговым глазом. Мол, пора просыпаться, красная девица, вслед за змеями торопиться в Шуршащий лес.

Помолясь для твёрдости роду и пращурам, старым богам и новому Господу, укрепя свой дух веткой полыни – оберегом от хитрости змеёвой – я поспешила привычной тропой к подножию Чёрной горы. Время вернуть подарок, вымолить прощение жениху, потерявшему от горя рассудок.

С того тёмного дня я не знала Некраса, не видела подле калитки. Говорили подруженьки: затворился, всё по матушке горюет, стал чернее тучи. Церковь новую стороной обходит, а к старым богам потерял почтение.

– Вернётся ли к ним обережный полоз? – причитала сестрица тишком от меня. – Нужно новую избу срубить всем миром да змеиного царя на заступу призвать!

Не хотела я боле покровительства Змеева, оттого бежала по скользкой тропинке, то по грязи, то по бурому снегу, не истаявшему в тени. Чужое обручье обжигало запястье и не сваливалось на бегу, точно прирастало к руке.

Шуршащий лес пробуждался от сна, радовал слух говорливым ручьём, гулом соков в древних деревьях, тонкими травинками на солнцепёке. Как же вольно дышалось весной! Как хотелось напиться талой воды, отыскать на болоте промёрзшую клюкву, сладкую после зимы!

Только пусто было в лесу. Не пришла ещё пора выползать из нор, свиваться в клубки, справлять свадьбы змеиные. Даже некого дорогу спросить.

Что мне делать с обручьем? Положить, где взяла? Мол, чужого не надо, спасибо?

Или, словно героиня сказаний, сбить ноги в кровь, а к горе подобраться, чтоб услышал мольбу царь змеиный? С тем и пошла по влажному мху, с кочки на кочку, меж друз драгоценных, меж гранитных и обсидиановых скал.

А сердце стучало супротив моей воли: где же ты, витязь неведомый, что померещился в луже студёной? С медвяными глазами, золотыми кудрями, страшный и желанный до судорог? Неужели больше тебя не увижу?

Когда хрустнула ветка впереди на тропе, я едва не сбежала прочь от горы, взад по собственным неловким следам. Жаль, что ноги приросли к холодному камню да не удержали пугливого тела, что успело сорваться в обратный путь. С громким криком я рухнула меж двух камней, прямо в колючий репейник, и услышала далече ответный вскрик, удивлённый, полный опаски. После почудились чьи-то шаги, осторожные, точно крался зверь. Кто-то помянул Чёрную гору, сильные руки подняли меня, отцепили от веток косу и промокший насквозь сарафан, потащили повыше, на солнышко, греться.

Когда я перестала дрожать, укрытая чужим кожушком, не открывая стыдливых глаз, склеенных слезами и водой из низины, протянула серебряный обруч:

– Это твоё, забери! Мне не нужны подарки!

А сама представляла, каким жалким чучелом предстала пред дивным витязем: мокрая, всклокоченная, расцарапанная. Кто же позарится на такую?

– Да мне тоже обручье без надобности. С чего бы оно моё? – для змеиного царя голос был слишком звонкий, слишком живой, смешливый.

От изумленья я открыла глаза и дёрнулась прочь от парня. Одного не учла: в этот самый момент он крепко держал меня за косу, пытаясь вычистить присохший репей. Мы вдвоём повалились на взгорок, я на землю, он сверху, придавил всем весом. Заморгал часто-часто, смутился. Потом улыбнулся от уха до уха, хлестнул неприкрытой насмешкой: