Надежда Ожигина – Чары, любовь и прочие неприятности. Рассказы слушателей курса Ирины Котовой «Ромфант для начинающих». Книга 1 (страница 2)
Не бился со змеями витязь в дивном осеннем лесу. Обронил украшение да пошёл себе дальше, сразу не заметив пропажи. Интересно, был ли он высок и строен? Был ли могуч и хорош собой? Княжич ли, богатый купец? Или спешащий на бой дружинник?
Рисовались мне разные лики, когда поднимала с листвы обручье, когда примеряла его на запястье. Будто суженый здесь прошёл, оставил весточку: я вернусь!
Ах, как сладко мечталось в осеннем лесу. Рисовались картины неслучившейся встречи. Как пою ему песни под Чёрной горой, как угощаю пирогом капустным…
Змеи поднимали треугольные головы, стреляли раздвоенными языками, дивясь моим песням и глупым мечтам. Танцевали в опавшей листве, будто подружки на свадьбе.
Только обруч оказался великоват, норовил соскользнуть с руки.
Что ж, придётся носить на предплечье, скрывая под рукавом. Да и пред кем серебром бахвалиться? Чужеродным, чужестранным обручьем, найденным подле Чёрной горы? Сестра придёт в ужас, Некрас взъярится… Беляна, того и гляди, проклянёт.
Разум твердил мне: верни, верни! Положи обратно во влажный мох, вон, и ямка ещё видна! Только кто же слушает разум в Змеёвый день, на святое Воздвиженье?
Кто угодно, только не я.
Тем же вечером во дворе, по чужим домам нарубивши капусту, мы жгли кучу осенней листвы, привораживая парней.
На Воздвиженье волшба добрая, светлая, всё больше на любовь и счастье в семье. Густой лиственный дым поднимался к небу, заслоняя далёкие звёзды.
Мы с подружками стояли кружком и шептали одно и то же:
– Высохший лес стоит, в том лесу деревья сухие, и листья на них неживые. Сухота на те листья напала, на парня тоску нагнала. Без меня не сможет ни воду пить, ни пищу есть, ни ночью спать, будет от тоски-сухоты страдать!
Девицы шептали имена парней, чья любовь была им желанна. Мне бы тоже назвать имя Некраса, принимая начертанную судьбу, да в осеннем тяжёлом дыму виделся мне Шуршащий лес, почерневший и высохший, утративший краски. Горело под рубахой обручье, метило кожу, будто тавром, и от этой саднящей боли имя доброго молодца не шло на язык, не желало с голосом прорваться наружу.
В серой дымке вдруг проступил силуэт, протянул ко мне сильные руки. Сделалось страшно, горячечно, словно, спасаясь от постылой судьбы, я угодила в другую беду, выбрала новую долю, и та выжжет меня дотла, оставив лишь горький пепел.
От подлого страха пред неизведанным я хрипло прокричала имя Некраса, призывая обратно привычный путь, и силуэт развеялся, сгинул, затерялся среди облаков.
– Ну наконец-то! – рассмеялась сестра. – Вот ты и выбрала, Лавушка, вот и назвала ненаглядного. Сколько можно Некрасу сердце терзать, взглядом холодным отваживать!
Аглашка глядела с тоской и обидой, а я потирала предплечье – всё искала следы ожога. Но уже не пекло, не горело: серебро обвивало руку, неживое, как мир вокруг. Не коснутся боле меня чудеса, и желанный витязь не примчится из сказки. Быть тебе, девица, этой зимой сосватанной за сына деревенского старосты. Завязался узелок, сама загадала, наворожила судьбинушку.
Капустянские вечёрки утратили радость. А ведь и так не везло, хоть плачь. То в капустных варениках – изюм да перец, предрекавшие соблазн да измену. То в салате – горючий лук, на обиду от будущего муженька.
Не хотела идти за Некраса, тянула, подарка ждала на блюде. Не бывает чудес, всё в божьих руках, а они на чудеса нынче жадные!
Когда все уснули, я сняла обручье, завернула в тряпицу и вышла во двор. До Шуршащего леса далече идти, но за калиткой раскинулся дуб, могучий заступник нашего рода. Ему под корни и вложила тот обруч, пряча от посторонних глаз. Придёт весна, верну на поляну, а покуда – чур меня, чур, сберегите от соблазна, пращуры!
Стало грустно, но отчего-то легко, будто вместо мостка над пропастью выбрала твёрдую тропку, нахоженный и знакомый путь из привычных доступных радостей.
Ноги сами понесли обратно в тепло, к родимому очагу. Луна сверкнула в неглубокой луже, собравшейся в ямке у самой калитки. Ветерок тронул воду, подёрнул рябью, и сияющие волны притянули взор. А когда волнение стихло, из воды, как из зеркала, глянул лик, и луна почудилась нимбом, продолжением золотистых кудрей. Два медвяных глаза заглянули в сердце, губы чуть приоткрылись. К ним хотелось прижаться устами, даже мнился на языке мятный привкус. Лёгкий шёпот подчинил мою волю, как дуновение гасит лучину:
– Ты моя, я тебя пожелал! Сссама придёшь ко мне, Огнессслава, по весне, как сойдут ссснега.
С дуба упала крупная капля, прямо в лужу, ломая морок. И оказалось: стою на коленях, касаюсь губами воды, мучима страшной жаждой, от которой нет исцеления.
Подскочила, отряхнула подол, оправила на плече рубаху. Поклонилась до земли заступнику-дубу.
Нет уж, намечталась, довольно. Пришлёт сватов Некрас, отказать не посмею. Отдавшись ему, останусь собою.
Так, должно быть, взрослеют девы, готовятся к доле замужней.
Нагулялась, натешилась смешными мечтами о загадочном молодце в волшебном лесу, не таком, как прочие из деревни. А теперь покорно кручу веретёнце, обращая нитью льняную кудель. Ближе к весне сяду ткать-вышивать, пряча в лари приданое. Рядом сияют сестра и мать, отец кряхтит одобрительно. Ходит под окнами бабка Беляна, отгоняя от дома дурную волшбу. Так, должно быть, приходит зрелость, когда радостей в жизни – детей народить, в поле и в огороде трудиться, в доме чужом наводить порядок. Славная судьба, не дурнее прочих, о такой всякая девка мечтает.
Только как позабыть вкус воды из лужи, мятный, пропитанный летом и солнцем? Как научиться любить как все?
Вся деревня гудела, как потревоженный улей, ожидая заветного сватовства.
Дни до Крещения летели что вьюга, укрывшая землю белой завесой, отделившая нашу деревню от прочего божьего мира.
Мне бы тоже ждать, торопить лучины, чтоб быстрее сменялись полдень и полночь, но я словно застыла в морозной тиши, доверив судьбу новому богу. Лишь молилась и ему, и пращурам, и старым богам, глядящим с небес, из сияющей дивной Прави.
Каждый день у калитки поджидал Некрас, весь светящийся от неприкрытого счастья. Зазывал на гулянья или вечёрки, норовил пройти рядом, коснуться руки.
Что запомнила я с зимы?
Снег, сверкающий что серебро, до забора засыпавший старый дуб, укрывший мою постыдную тайну. Пса дворового, что повадился лаять, если кто-то подбирался к тому сугробу. Будто эти трое – сугроб, пёс и древо – охраняли до весны чужое обручье. Для меня ли? А может быть – от меня?
Праздники, с пирогами да песнями, игры в снежки, катанье в санях. И Некрас, с каждым шагом всё ближе, смелее. То с полушубком на девичьи плечи, чтоб не мерзла, пока борются парни, силушкой молодецкой бахвалятся. То с рукавицами из шкуры медвежьей, чтоб пальцы морозом не обожгла. То с мочёным яблочком, запечённым в меду, чтоб побаловать сладеньким суженую. Всё принимала, не отвергала, дозволяла парню ухаживать. Заслонялась любовью Некраса от медноглазого лика, что в Воздвиженье подменил и луну, и солнце. Главное – дождаться весны и вернуть на место чужое! Позабыть тропу в дивный лес!
А однажды весёлый Некрас приехал за мной в санях, лихо правя гнедым конём. Усадил в возок, прикрыл шкурой овечьей, увёз по большаку в белое поле, такое чистое, светлое, что все беды и грёзы растаяли дымом, а сердце наполнилось радостью. Я прикрыла рукавицами румяные щеки, а Некрас с облучка спрыгнул в возок, сел вплотную, прижал к себе по-хозяйски.
– Ты гляди, не замёрзни, красавица, – приблизил губы к цветному платку, что покрывал мою голову. – Потерпи, вот солнце немного поднимется, и всё поле засверкает, что диаманты, сам змеиный царь позавидует!
Я невольно оглянулась на Чёрную гору.
Та укуталась в белое, будто в саван, почти сливаясь с серебристым небом. Дремала, спрятавшись до весны, набираясь колдовской силы. От души опять отлегло.
Руки парня становились настойчивей, прижимали к себе всё жарче. Попыталась ускользнуть из объятий, а он сорвал с меня рукавицы, прижался к ладоням губами, заставил коснуться своего лица, алых щёк и льняных кудрей.
– Приворожила ты меня, Огнеслава, присушила молодецкое сердце, – прошептал, становясь предо мной на колени. – Пообещайся мне, девица, и после Крещения сыграем свадьбу. Родители наши уже сговорились, да не хочу я тебя неволить. Мне ответ твой надобен, одно только слово: люб я тебе или нет?
А вокруг сверкало диамантовой россыпью, слепило друзами хрусталя. Смотреть бы, радоваться зимнему чуду, да всё заслонили голубые очи, утопили в горючей страсти.
– Ты же видишь: я счастлив нашей судьбой, мне великая доля обещана, если стану хорошим мужем. Не смотрю на других девиц, всё тепло души для тебя храню. Моей назовись, Огнеслава, первый поцелуй подари наречённому!
Его губы тянулись к моим, и не было сил бороться ни с Некрасом, ни с тягучим огнём, что до самой груди поднялся от лона. Лишь глаза ухватили верхушку горы и искали у подножия Шуршащий лес. Да в пустой голове, будто в силках, билось пойманной птицей признание: не тебе, добрый молодец, другому мужу достался первый мой поцелуй!
Конь вдруг дёрнулся, задрожал. Беспокойно зафыркал на дальнюю рощу. Некрас прислушался и отстранился, быстро перебрался на облучок. Я пыталась дышать и гадала, чем оттолкнула в последний миг, ведь почти ему покорилась! Лишь когда сердце перестало стучать, оглушая приливом крови, я распознала далёкий вой и увидела юркие тени, мчащиеся от леска.