Надежда Мельникова – Мой личный шеф (страница 26)

Но сейчас не вахтерша и не Петрович сжимают ткань её блузки на спине, не они закрывают глаза от ощущения её тела в руках, обалдев даже от такого простого контакта. А ещё завхоз не стал бы пользоваться моментом, отбрасывая её косу с плеча, и, гонимый дикой страстью, припадать к ямочке на плече губами. Присасываясь к ней и не выпуская из рук.

А дальше меня перемыкает. Я уже не соображаю, что делаю. Я так рад, я балдею, я испытываю чувство ликования, я на седьмом небе. В моей груди такая решимость, что я не могу с собой бороться. Я глажу её спину, сжимаю талию, спускаюсь ниже, стискиваю ягодицы, со стоном продолжаю целовать то там, то сям шею, скользя языком то вниз, то вверх. И это самый лучший бег по кругу.

Я никогда не испытывал такой удовлетворенности жизнью, как сейчас, когда она в моих руках, в моём кабинете и она будет жить. И я не могу себя остановить, да и не хочу.

— Прекратите, вы что? Марат Русланович, стойте! Вы с ума сошли, вы, — задыхаясь, — вы обалдели?! Вы чокнулись! Мы же на работе! Нельзя!

— Значит, не на работе можно? — Руками по телу, лаская, поглаживая, сжимая.

— Нигде нельзя! Мы с вами коллеги, и всё! У меня есть мужчина. Прекратите!

— Это ты прекрати мне выкать! Мы не чужие.

По телу бежит дрожь. Я уже не разбираю: это сладкий сон, и мне все это причудилось, или я действительно делаю с ней то, чего хочу. Виолетта сводит меня с ума. Поднимаю руки вверх и, схватив её за плечи, резко притягиваю к себе. Впиваюсь в губы хищным поцелуем. Он требовательный, крепкий и долгий.

Внутри загорается ещё больше огня, и, не понимая, что делаю, я толкаю её к столу. Я сильнее. Она вынуждена отступать, хотя и пытается вырваться, кусается, мычит. А я не чувствую ничего, кроме бешеной к ней страсти. Я люблю её. Я чувствую это не только сердцем, но и всем телом. Сейчас я совершенно уверен, что в этом моменте разучился считать до ста и забыл таблицу умножения. Мне ничего не нужно, кроме Виолетты.

Смахиваю со стола своё директорское барахло, совершенно не думая, что на грохот может прибежать секретарша. Сейчас мне нужна плоская поверхность. Я не прекращаю поцелуя. Я не даю ей передохнуть, я ничего ей не позволяю. Я просто не могу это сделать физически. С каждой секундой мои движения становятся всё более беспорядочными и грубыми. В голове только одна цель: сделать её своей. Потому что она была моей! И она должна быть моей!

Я настолько не в своём уме, что даже не понимаю очевидного: раздавшийся оглушительный треск это моих рук дело. Я рву на ней колготки, пытаясь добраться до голого тела.

А дальше у меня так быстро получается завладеть ею, что древнегреческий бог плодородия мог бы мной гордиться.

— Ненавижу! — шипит она мне в губы, но при этом почему-то не отталкивает, а цепляется за плечи и стонет в ухо, зло кусается, а ещё яростно вторит моим движениям.

Ощущения настолько острые, что просто на грани. Это даже нельзя назвать удовольствием — это погибель. Полное упокоение. Долбаный финал жизни. Едва дыша, я слышу только, как поет моя душа и рвётся в груди сердце. А ещё я так тонко чувствую женщину, которой обладаю, что хочется орать во всю глотку.

Наша любовь длится совсем недолго. Я делаю меньше десятка движений. Буквально пять или шесть: глубоких, резких, долгожданных, мощных, разрушающих расстояние длиною в семь лет. А дальше я ощущаю, как часто и сильно её трясет. Как она втыкает мне в спину ногти, как терзает сквозь ткань рубашки моё плечо. Как извивается…

Так быстро. Ничего себе?! С ума сойти! Буквально раз, и она находит свою сладкую погибель. Заключительный аккорд её наслаждения лишает меня терпения. Я следую за ней. Башню кружит. Мозги всмятку. Неловко. Слишком скоро. Как будто мне совсем мало лет, а она моя первая женщина. Хотя, по сути, так оно и есть. Чего уж там? Моя первая и единственная женщина. Остальное неважно и ничего не значит. Прошло бесполезным фоном.

Глава 29. Султанов

— Марат Русланович! — слышится вдалеке за дверью, как будто собеседник приближается, но ещё не вошёл внутрь кабинета. У меня от ужаса, что я могу опозорить Виолетту, аж дыхание спирает.

Конечно, надо было всё взвесить, потом набрасываться. Но как я мог думать, когда она прижалась ко мне и я почувствовал её родной запах? Меня будто опоили приворотным зельем.

— Вас ждут в зале, отчётный же без вас не начнут, Марат Русланович! А ещё мы потеряли Виолетту Валерьевну! Всю школу оббегали, а её нигде нет! Там же всё начальство из городского отдела народного образования, а мы уже на пять минут задерживаемся!

Сквозь пелену утихающего оргазма я понимаю, что нужно срочно что-то делать. Но я будто тяпнул стакан водки на голодный желудок. Мне бы поцеловать её ещё раз, обнять. Рассказать о том, что это не просто трах на столе в кабинете директора.

Но я только успеваю открыть рот, как лицо тут же немеет от сильной пощёчины.

Травкина спрыгивает на пол. Она успевает схватить с пола колготки и, одёрнув юбку, метнуться к двери, когда та распахивается и на пороге появляется моя секретарша. Одно радует: что я не спустил штаны и стою к ней спиной, опершись ладонями на столешницу. И она не видит то, как я «прекрасен», мать твою, спереди.

— Иду! — рычу на девицу, которую давным-давно пора уволить.

Она досталась мне в наследство от предыдущего руководителя. Мало того, что её постоянно нет на месте, так она ещё и понятия не имеет, что такое постучаться, воспользоваться внутренней связью или хотя бы не орать на весь коридор, как в сельском ДК.

Может, директор занят. Как сейчас, например.

— Ой, Виолетта Валерьевна, — удивляется, разминувшись в дверях с Виолой, — вас там ждут. Вас все ищут. Я же не знала, — в недоумении, — что вас Марат Русланович к себе вызвал.

Плохо! Не то я опять сотворил. Хочется что-нибудь разбить. В моей груди царит хаос! Просто голова кругом! В копилку того, что прощать нельзя, добавился ещё один идиотский поступок.

— Марат Русланович, там важные люди!

— Да иду я! Сколько раз мне надо повторить? Соберусь с мыслями — и приду! — Поворачиваю голову, но она никак не догадается, что надо закрыть за собой дверь.

Понятнее было бы: застегну ширинку, с разгона долбанусь башкой о стену и тотчас явлюсь всему начальству сразу?

Эх, надо было лаской, заботой, долгой прелюдией… Надо было поговорить. Всё только начало налаживаться, и вот опять. Откат на двадцать пунктов назад.

Ну как так можно, когда так нельзя? И вообще всё совершенно неправильно! А если бы секретарша влетела в тот момент, когда я Виолетту… какие бы слухи пошли? И так непонятно, что за внеурочное совещание у нас тут было, а если бы прямо в процессе?!

Думаю, всё это происходит, потому что я люблю её, а любовь делает нас одновременно сильными и слабыми. И, самое главное, временами глупыми. О чувствах надо было рассказывать, опять просить прощения. А теперь она снова оттолкнёт и никогда не простит.

Обматерив себя с ног до головы, без настроения иду в зал. Прямо на сцену. И, пока я читаю свою грёбаную торжественную речь, боковым зрением замечаю, как Травкина за кулисами готовит хор. Я её слышу. И, несмотря на слова, вылетающие из моего рта, я думаю о другом.

Да, она злится, что всё случилось спонтанно и без спросу. Но ей понравилось. Ей совершенно точно было хорошо. А ещё никакого Родиона там давно не было. Уж слишком быстро вспыхнула и сгорела дотла моя птичка. Я аж обалдел от такой мощной отдачи. Не я один улетел на небо. Значит, соскучилась, давно одна и есть у неё чувства. Она же не робот. Она не могла себе приказать. И она не из тех женщин, кому лишь какой-то бы мужик. Она особенная, редкая, она…

Но все эти мысли идут прахом. Я даже дёргаюсь, замолкаю, потеряв мысль, ибо вижу Родиона. Он вошёл в зал и идёт к первому ряду, на коронные места. С виду тихоня, а на деле наглый жлоб. Правду говорят, в тихом омуте черти водятся.

Но и Травкина тоже хороша. Я-то думал, что у них давно всё и она просто дразнит меня им. А он сюда явился как какой-то заслуженный супруг года.

Сжимаю трибуну. Ревность горячей волной обдаёт меня с ног до головы. Потому что у него цветы. Значит, они вместе. И она просто не скажет ему, что у нас было. Она изменила, но ведь не все признаются в изменах.

Ну какого хера семь лет назад я повел себя как дебил?

Теперь только ждать. Я не могу предпринимать никаких действий прямо сейчас. Ибо Виолетта на меня даже не смотрит. Она как ни в чем не бывало улыбается детям, спрашивает каждого о самочувствии и готовности, в общем, ведёт себя как обычно. И тут случается то, чего никак не должно было произойти. Я стою рядом, вокруг полно моих подчинённых, и мне видно из-за кулис, как Родион, подхватив букет, идёт к нам.

Какой же он бесстрашный долбодятел. Видимо, как и я, любит её и не сдаётся. Только, в отличие от меня, у него нет косяка, эквивалентного смертному греху, за который попадают прямиком в ад.

Мы с ним переглядываемся. Так и хочется заорать: «Ты что здесь делаешь, паскуда?! Я же запретил тебе сюда являться». И он как будто слышит меня.

— Здравствуйте, Марат Русланович. Вы мне тут работать не рекомендовали, а в гости-то можно? — И обнимает её за талию.

Свет то горит, то тухнет. Дети переигрывают, крича в микрофон слишком громко. Кто-то фальшивит, но меня не волнует ничего, кроме того, что он к ней прикасается.