Надежда Мельникова – Мой личный шеф (страница 25)
А я выдыхаю. По крайней мере, этот этап пройден. Поворачиваюсь, чтобы взглянуть ей в глаза, ещё раз поддержать, но непроизвольно смотрю ниже. Я, наверное, извращенец, потому что она спустила ноги на пол и ещё не успела одеться, и от вида её красивой, обнажённой полной груди даже в такой ситуации я становлюсь просто каменным.
И тупым… Хорошо, что на мне пиджак. И им можно прикрыться. Потому что очень тяжело держать лицо и при этом быть недалеким озабоченным шефом, который не понимает, где он. И только жадно голодными глазами пялиться на шикарные, затвердевшие от прохладного воздуха розовые соски.
Она ловит мой взгляд и, задохнувшись от возмущения, покраснев и вспыхнув от злости, быстро натягивает бюстгальтер. Затем блузку.
А я плыву по течению. И сейчас не её, а меня надо тащить к выходу.
— Не бойтесь, вряд ли это что-то плохое. — Подает мне врач бумагу. — Фатальную картину сразу по УЗИ видно, даже без биопсии. В вашем случае ничего такого. Но анализ нужен, чтобы иметь точный расклад.
— А сколько ждать?
— Дней пять или семь, не меньше. Это небыстрый процесс.
Ульяна любезничает с мужем в конце коридора, а госпожа Травкина тут же накидывается на меня. У неё начинается откат.
— Вы не должны были идти со мной! Как теперь нам вместе работать, — переходит на шёпот, выговаривая, — если вы видели меня голой по пояс?!
Ну хоть бы не напоминала. Мне и так идти больно. Ещё и полы пиджака приходится тянуть вниз при каждом шаге.
— Не хочу вас расстраивать, Виолетта Валерьевна, но я уже видел её, раньше. — Мы приближаемся к лифту, приходится говорить ещё тише. — И даже пробовал на вкус.
Она, конечно, жутко недовольна и фыркает, изображает невыносимую злость, но при этом её щеки такие нежно-розовые, что я не могу не улыбнуться. Кажется, не только я помню нашу чудесную и очень активную половую жизнь.
Мы заходим в лифт. Чета Ткаченко стоит впереди, у двери, мы за ними.
— Всё будет хорошо. — Кладу ей руку на плечо и жму к себе.
Да, я сволочь и гад. И ещё где-то там Родион. Я ей помогаю, сочувствую, поддерживаю, но при этом очень-очень хочу её.
Это отвлекает нас обоих от паники и грустных мыслей.
— Прекратите!
— Не могу! У меня руку свело. Зато вы уже не плачете, Виолетта Валерьевна.
Слишком много говорю. При простуде это чревато. Закашлявшись, вынужден отпустить её.
— О! Константин Леонидович, — бесцеремонно, видно от нервов, стучит она по плечу доктора. — Вы не могли бы нам ещё раз помочь? У Марата Руслановича воспаление лёгких.
— Да мне кондиционером просто надуло…
— И вы с моей беременной женой разъезжаете в одном лифте? Катаете её в машине? А если она заболеет?!
У доктора аж белки глаз розовеют от негодования.
— Костя, тише, пожалуйста!
Да, друзьями нам с Ткаченко явно не быть! Как же бесит!
— Почему не взяли больничный и не остались дома?! Вы же взрослый мужчина! — строго отчитывает меня доктор, и я чувствую себя десятилетним пацаном.
Как-то до этого держался, а в лифте прямо прорвало. Кашляю и кашляю!
— Немедленно в терапевтическое отделение!
А потом нежненько так обращается к своей супруге:
— Малыш! Большую дозу витамина С. Отпросись и фруктов съешь. Прям миску! Ляг и лежи.
— Костя, я прошу тебя, прекрати. Ну я же не маленькая.
Вот же козел! Раскомандовался! Негодую, но иду, куда меня послали. Очень хочется разругаться с этим умником. Но ради Виолетты и Ульяны я закрываю рот и плетусь по темному коридору.
Сажусь в очередь. Слава богу, этот архаровец в белом халате предупредил насчёт меня. Как «мило» с его стороны. Терплю, сжав зубы. Медленно, но верно становлюсь подкаблучником. Ругаю Ткаченко матом, правда про себя.
А затем рядом со мной на пластиковое сиденье кто-то опускается.
— Держите, Марат Русланович, а то сейчас вся очередь разбежится от вашего кашля, я вам в автомате взяла кофе горячий. Чая не было. А где здесь буфет, я не знаю. Но главное — горячего попить.
Обалдев, беру стаканчик и смотрю ей в глаза.
— Я никому не скажу, Виолетта Валерьевна, что видел вас голой по пояс, необязательно пихать мне за это взятку.
Пью, как она велела. Теперь я злюсь на Виолетту за то, что толкает меня к врачу. Но это такая… Очень милая злость.
— Пейте, и без разговоров. Вас надо послушать. Мне не нравится, как вы кашляете.
— Вам-то что? Ну умру и умру.
— Мне ничего. Я член коллектива, который вас уважает. Пейте. Если вы скоропостижно скончаетесь, нам опять пришлют нового директора. А я не люблю все эти мельтешения, пертурбации и перемены.
Травкина садится ровно, откидывается на спинку стула и, положив ногу на ногу, ждёт.
— Ну да, ну да! А вам ведь надо на репетицию. Ткаченко повёз Ульяну, могли бы поехать с ними. У вас через пару дней отчётный концерт.
Она зевает. Смотрит вперёд, вправо, влево, поджимает губы, щёлкает языком.
— Меня Валентина ненадолго заменит, потом я продолжу с детьми сама.
— Зачем? Ну вот какой вам смысл сидеть здесь? Со мной в очереди?
Она поворачивается. Смотрит мне в глаза. А у меня в груди всё горит и пылает от радости. Я ведь не совсем дурак. Всё понял. Заботится она обо мне.
— Господи, ну какой же вы зануда, Марат Русланович?! Ну вот я уйду, вы сбежите, и вас не проверят, а потом семьдесят процентов поражения лёгких, и ага…
И опять отворачивается, разглядывая плакаты о том, как важно мыть руки по десять минут к ряду.
— Так и скажите, что вы волнуетесь за меня, — улыбнувшись, игриво толкаю её плечом, пью кофе.
— Ага! Губу не раскатывайте, — вздёргивает подбородок. — Это всё ради коллектива. Говорю же, не хочу опять привыкать к новому начальству.
Глава 28. Султанов
Конечно же, никакого воспаления лёгких у меня не оказалось. Правда, пришлось пить всякие гадости, делать ингаляции и поваляться несколько дней дома. Виолетта мне не звонила и не писала. Хотя я ждал. Убедившись, что я не в критическом состоянии, она залегла на дно. Думаю, переживала за результат анализа. И я по-прежнему нервничал. Тоже ждал. Несколько раз порывался ей позвонить, но одёргивал себя, понимая, что ей это не понравится. Вдруг ей всё же удалось отвлечься? А тут я с солью на рану. Всё равно ничего не изменить. Надо только ждать.
А тем временем наступает самый последний и очень насыщенный день учебного года: праздничный концерт, вручение грамот, суматоха и полнейшая неразбериха. Во всех кабинетах идут репетиции, школа буквально гудит от какофонии музыкальных инструментов и пения. Я бесконечно что-то утверждаю и подписываю.
Не знаю, почему перед самым началом отчётного концерта Ульяна Сергеевна приносит результаты биопсии Виолетты именно мне в кабинет, а не отдаёт их Травкиной, но она кладёт их на мой стол, улыбается и уходит.
А я хватаю конверт и даже не думаю, что, вообще-то, открывать его не имею права. Разрываю одним грубым движением и с бьющимся в горле сердцем принимаюсь читать разбегающиеся в разные стороны буквы. Никак не могу понять. Что значит эта абракадабра?
Операция, что ли? Ладно, неважно. Этим займётся предложенный Ткаченко самый лучший в городе маммолог. Самое главное, что плохой результат выглядит иначе — я знаю, я гуглил. И эту «фибру» я тоже искал в интернете. Всё будет хорошо.
Бросив результаты на стол, я подхожу к кулеру и выпиваю целый стакан воды, потому что под чёрной шёлковой тканью моей плотно прилегающей к телу рубашки течёт пот. А ведь у меня в кабинете отнюдь не жарко. Я просто так за неё волновался, что чуть с ума не сошёл.
Выдохнув, улыбаюсь. В никуда. Как дебил. Теперь я точно знаю, что значит фраза «гора с плеч». Поправив костюмные брюки, я пытаюсь успокоиться. Потому что совсем не по-мужски при любимой женщине скулить от радости как девчонка. Теперь-то мы точно справимся. Я её никуда не отпущу. Главное, что с ней всё более-менее в порядке.
Звоню ей и жду, мечтая сообщить радостную новость. Но, когда Виолетта довольно быстро — что удивительно — появляется на пороге моего кабинета, я обомлев, забываю, как правильно произносятся слова. Потому что всё тело словно искрится. Я и так в последнее время не могу спать, зациклившись на воспоминаниях с приёма узиста, а тут красная блузка и джинсовая юбочка. Она выглядит как девчонка. Юная, стройная и дико сексуальная. А глаза… Это вообще законно быть настолько красивой? Понимаю, что я просто у её ног.
Она даже не ругается по тому поводу, что я прочёл результаты без неё. Просто хватает бумажку. И, пробежав её взглядом, расцветает как майская роза. Не хочу, чтобы она снова плакала. Никогда. Я буду стараться. Я сделаю всё от меня зависящее, только бы не слышать душераздирающих рыданий.
Мечтаю, чтобы она всегда выглядела сияющей, как сейчас. Мы оба счастливы, что результаты хорошие. И я подхожу к ней. Я близко.
Она поворачивается, смотрит на меня, улыбается, затем снова читает. А после чуть подпрыгивает на месте, сжимает кулачки, визжит от радости и… неожиданно обнимает меня. Понимаю, что если бы тут стоял Родион, завхоз, сторож Петрович или наша вахтёрша, то она поступила бы точно так же. Она просто очень-очень счастлива.