Надежда Мельникова – Мой личный шеф (страница 28)
Мы постепенно приближаемся, и он, опершись на перекладину под окном, периодически поворачивается, несколько раз смотрит мне в глаза, а затем только на Алёну. Мне так хочется, чтобы моё сердце реагировало на него менее болезненно, чтобы оно затихло, как замолкает котёнок, свернувшись клубком, угомонилось и больше не билось так часто. Чтобы оно справилось с этой ситуацией.
Как же это ужасно. Испытывать столь острые чувства и так же сильно ненавидеть.
— Привет, Алёна! — улыбается он дочери.
И от этого невозможно вздохнуть. Мне кажется, что дальше я шагаю по качающемуся поезду с ножом в груди. Этот чертов нож семь лет назад убил нас обоих. Я всё ещё чувствую его внутри.
— Здравствуйте, — отвечает ему Алёнка, а потом дергает меня за руку. — Кто это? Я его где-то видела.
И больно, что так сложилось, и в то же время почему-то радостно, когда они смотрят друг на друга.
— Это директор моей школы.
Мы почти доходим до двери в тамбур.
— А откуда он знает моё имя?
— Он всё знает, он же директор.
Вздохнуть тяжело. Открывая перед дочерью дверь, оборачиваюсь. Но лучше бы я этого не делала. Он смотрит на меня не отрываясь. И глаза такие грустные.
Мне плохо, я злюсь и тоскую одновременно. Я не могу так. А ещё я помню его поцелуи и то, как он дышал мне на ушко, то, как прикасался губами. И хотя я уверена, что это наверняка был незакрытый
Мне так хочется к кому-нибудь прижаться, рассказать, как мне больно внутри, снова стать маленькой, чтобы меня погладили по головке.
Наверняка Султанов просто желает наладить отношения с Алёной, его мучает совесть, поэтому он полез ко мне, возможно, какое-то время он даже будет с нами. Следом появятся юные красавицы, которым я со своими старомодными косами и рожавшим телом в подметки не гожусь. И ему станет скучно.
Я запуталась… Злюсь, страдаю, выношу сама себе мозг. Это ужасно. Стоя в туалете поезда, я понимаю, что, похоже, больна. Все эти перепады настроения, мигрень, метания, всё это очень похоже на неразделённую любовь. Набираю воду в руки, лью себе в лицо. Стучу пальцем по виску. Как я могла? Ну как?! Он же бросил меня у загса, он пропустил семь лет жизни Алёны. Такое никто не простит, и я не прощу! Это же как вылить ушат говна на голову. Жутчайшее унижение. Но почему тогда меня так тянет в коридор?
Мне нужен пустырник и витамины. Нельзя было допускать близости, и уж тем более расслабляться. И сколько я ни буду бить его по лицу, огрызаться и изображать из себя гордую независимую женщину, это не изменит того факта, что я схожу по нему с ума. Это как-то само собой получилось. Я же снова влюбилась, снова ступила на те же самые грабли… Когда он просто появился в нашей школе, когда он соболезновал уборщице в связи с тем, что у неё умер муж, когда, сидя на корточках, лично обрабатывал рану пятиклашке, ободравшей коленку. Когда, беспокоясь о девочке-диабетике, дал её матери полный доступ в школу. Без ограничений. В любое время дня.
А самое главное — то, как он, родной отец, смотрел сейчас на нашу девочку. Это разрывает моё сердце на части.
— Мама, помоги мне! — Едва не падает Алёнка, запутавшись в колготках, и тут же отчитывает меня: — Зачем вообще пошла со мной и не помогаешь?! Только места мало. Ну мама! Ну подтяни!
Вся в отца.
Мы выходим в тамбур, и через окно в двери я вижу, что Султанов уже не один. Что и требовалось доказать. Возле него проводница. Юная стройная блондинка с длинными волосами. Всё, как он любит. И он с ней общается. И я моментально превращаюсь в злую дикую кошку. Мегеру!
С Родионом мне нечего было бояться. С ним спокойно. Он никогда ничего «такого» себе не позволяет. А Султанова страшно на пару минут оставить.
Ревность делает меня совсем глупой, и я сама себя накручиваю. Вот кому нужны такие стрессы? Мне точно нет. Тем более с моей нынешней грудью. Красивый мужик — не твой мужик! И не надо мне ничего этого. Я не верю ему и не простила. Он сам по себе, мы с Алёной сами по себе. Наиграется в отца — и может быть свободен. Ну было у нас и было. С кем не бывает?
— Пойдём, Алён, быстренько.
Опускаю глаза в пол. Видеть его не могу и не хочу. Пусть со своей проводницей вошкается. Уверена, у него всё купе выкуплено. И она придёт к нему сегодня ночью. Развлечёт, утешит, приласкает, подарит новые ощущения. Они отлично смотрятся.
— Виолетта Валерьевна, я могу с вами поговорить? — слышу за спиной.
— По-моему, у вас есть с кем разговаривать! — Не глядя на него, заталкиваю свою малышку в купе и скоренько захожу внутрь.
Не оборачиваясь.
Глава 32
— Два мужика проходу не дают, а с чемоданом помочь некому, — бурчу я, приподняв нижнюю полку и пытаясь развернуть наш багаж, чтобы он поместился в отсеке.
Я забыла достать кое-что из наших с Алёнкой вещей и теперь вынуждена возиться с чемоданом по новой.
— Надо было Валентина попросить.
Муж подруги как раз вышел с сыном из купе. Остались мы с дочкой и Валя.
— Сама справлюсь, не впервой. Он и так его сюда запихивал. Неудобно.
Валентина вздыхает.
— Нет, ну Султанова я понимаю, — рассуждает подруга, сидя за столиком, глядя в окно и подперев щёку рукой, — схватился бы наш шеф за твой чемодан, так ты бы крик подняла на весь вокзал. Ещё и в комнату полиции его потащила бы, оформлять кражу шмоток. Он уже, бедный, не знает, как к тебе подступиться.
Нервно дёргаю молнию. И, взглянув на Валю искоса, сдуваю с глаз выпавшую из высокой косы прядь.
— Вот с чего ты это вообще взяла? Он там в коридоре с проводницей уже вовсю зажигает! Да и дела мне нет до него. Ты правильно сказала, что мне его присутствие очень даже неприятно.
— Тебе-то может и неприятно. Хотя я уже начинаю сомневаться, что тебе ваше общение не доставляет удовольствия. Потому что ты много выступаешь, шутишь про него, ёрничаешь, а на деле психуешь и говоришь о нём без остановки. И на пункцию с ним пошла, и вообще. Регулярно делаешь при нём вот так…
— Как? — Снова дую на челку, наконец-то закрыв полку.
Валентина довольно забавно приоткрывает рот и чуть опускает ресницы, демонстрируя вид Царевны Несмеяны.
— Ну неправда. Я так не делаю.
— А он при этом на тебя смотрит как на Сикстинскую Мадонну.
— А почему именно Сикстинскую? Она вроде не очень. — Расправляю уже расстеленное на ночь бельё, глажу его, подтягиваю, подсовываю.
Это нервное.
— Потому что смотрит со страстью и в то же время нежностью. Не знаю, что-то вспомнилась именно Сикстинская.
Нахмурившись, разворачиваюсь и принимаюсь за столик, навожу на нём порядок, аккуратно складывая салфетки, ложки, пакетики и Алёнкины карандаши. Мне надо куда-то деть руки, потому что внутри опять горит и жарит. Вот сдался ему наш санаторий? Полетел бы на Канары.
— Мама, а можно мне скачать другую игру? — кричит со второй полки Алёна.
Как же я не люблю все эти гаджеты. Но, пока я была занята своими душевными метаниями, дочка уже успела стащить телефон.
— Можно взять раскраску и поработать карандашиками. Вон фиксики заждались.
— Хорошо, обязательно, а игру скачать можно? — Появляется возле моего лица мордашка дочери вниз головой.
Её косички забавно свисают. Усмехнувшись, дергаю за одну из них. А ещё против воли замечаю, что сейчас она как никогда сильно похожа на семейство Султановых.
И это как ножом по сердцу. Снова думаю о нём. Ревную, злюсь, тоскую — всё по кругу.
— Только одну игру! Полчаса, и я все заберу! — сообщаю Алёне, устраиваясь за столиком напротив Вали.
Поезд приятно покачивается, стук колес убаюкивает, настраивая на никому не нужный романтичный лад.
— А ещё, дорогая Виолетта, ты постоянно смотришься в зеркало и красишь губы, особенно если нужно идти на педсовет. Ногти вон нарастила.
— Эй, я давно хотела! — возмущаюсь, а у самой щёки пылают, потому что с тех пор, как Султанов появился в нашей школе, я действительно неосознанно стараюсь выглядеть лучше.
— Ну да, ну да, — подкалывает приятельница. — Только при предыдущем директоре ты в жизни этого не делала. Иногда даже ненакрашенная ходила. А теперь как на праздник. Я специально присматриваюсь.
— Глупости, — машу на неё рукой, параллельно разглядывая свои пальчики. — Ну просто красиво же.
— Угу.
— И что это за: «Он не знает, как к тебе подступиться?» Ты не забыла, что он сотворил? Как он поступил со мной! А Родион?
— Мне кажется, ты сама уже забыла, что он там сотворил семь лет назад, — смеётся Валя, а я психую.
И в этот момент дверь в купе со скрипом открывается.
— Ваш чёрный с бергамотом. Девочке фруктовый. Приятного чаепития! — Проводница заносит в купе два дымящихся стакана в красивых жестяных подстаканниках. — А вы что-то будете? — обращается к Валентине.
Обомлев, теряю дар речи. Потому что, во-первых, я не заказывала чай, а во-вторых, он помнит, какой я люблю. Щёки становятся ещё ярче. Буквально горят. Как будто я с мороза.
— Нет, спасибо, мы с семьей собирались пойти в вагон-ресторан, — улыбается Валентина и при этом поглядывает на меня.