Надежда Мельникова – Дикарь (страница 41)

Я пытаюсь вступить в диалог, но Данила, заметивший влажность, уже достаёт член. Я трепыхаюсь, выступаю, спорю, а он уже приспустил трусики и водит головкой по моим нижним губам. Сильные, грубые руки держат меня за талию. Продолжаю сопротивление. Но у Михайлова своя программа и, схватив меня за волосы, Данила врывается в моё, чего уж там, вполне себе жаждущее его тело, по самые яйца.

Кошмар какой, я тряпка! Я слабохарактерная озабоченная давалка, но… О да! Твою мать, да и ещё раз да! Боже, как же мне так этого не хватало!

Мой бешеный, грубый дикарь трахает меня сзади, а я не могу себя остановить, достигаю какого-то молниеносно быстрого оргазма.

Это просто жу-у-ух — и всё! А он понимает, ржёт и не щадит меня ни капельки. Продолжает таранить, дёргая на себя!

Как и стол Степановны, мой ходит ходуном. А ещё меня беспокоят звенящие на подставке чашки. Этот чайный сервиз мне подарила мама, и, если дикарь его грохнет, я его прибью. Ну как прибью? Ещё пару раз кончу и тогда уже точно.

Пьяную и разомлевшую, он сгребает меня со стола и поворачивает к себе лицом. Целует в губы. Смотрит так, будто к чему-то готовится. Я даже волнуюсь за него, потому что скулы ходят ходуном и на лбу дуется венка.

— Я тебя, — глоток воздуха, осмотр комнаты, и снова глаза в глаза, — люблю, Барби!

Открываю рот, чтобы поругаться. Высказать колкое замечание — не каждый день слышишь такое от человека, от которого двух слов не допросишься, но получается нечто другое. Оно само вылетает, я не виновата и стараюсь поймать слова обратно, но, конечно же, ничего у меня не выходит.

— Я и тебя, Данила, тоже люблю!

— Мне без тебя плохо, — перебивает меня дикарь, и мои брови сами собой лезут на лоб.

— И мне! — опять рот, я не планировала.

— Тогда на хрена мы это делаем? Вот это всё?! Мы должны быть вместе!

— Просто ты не хочешь нормально…

Затыкает рот поцелуем. А у меня внутри аж взрывы петард, фейерверки, ламбада и маскарад в Венеции. А ещё мне бы вернуть назад то, что он из меня вытащил, потому что, пока мы разговариваем, он так сладко тычет своим инструментом мне между ног. Но хочется больше, хочется внутрь… Точно озабоченная.

— Переедешь ко мне? — поддаёт ещё сильнее парку Данила, и я практически теряю сознание.

Опять хотела поругаться, рассказать, что вообще-то у меня свои планы и долги, и социальная служба, но, когда он такой болтливый, огромный, сильный и без штанов на моей кухне, я могу только облизывать губы, таять и соглашаться на всё подряд:

— Да!

Деревня — так деревня! Лошади — так лошади! Картошка, сено, колорадские жуки… Опять же насчёт Василия можно будет договориться.

— Тогда запрыгивай, я отнесу тебя в спальню. — Подхватывает под зад и идёт со мной на руках в названную комнату.

— Признайся, ты просто хочешь регулярно трахаться?

— Да, я хочу регулярно трахаться, но только с тобой, Забава. А ещё меня никто, никогда, — зло выдыхает, — не выводил из себя настолько сильно! — Швыряет на кровать. — Я буду жестоко мстить.

— Хоть ботинки дай снять, деспот!

Какой там… Уже навалился сверху и не даёт даже слово сказать.

Глава 47

Глава 47

— Мне кажется, мы сломали кровать, — смеюсь, пытаясь встать с пола.

Она хрустнула, наклонилась на один бок, и мы скатились на пол, не отлипая друг от друга. Мой ненасытный дикарь продолжает меня целовать, а я пытаюсь выкарабкаться из-под его сильного мощного тела.

— У нас в доме хорошая, дубовая кровать, не чета твоей опилочной!

У нас дома! Звучит-то как! Балдею.

— Мне жарко в сапогах! — Болтаю ногами, как подбитый таракан.

И продолжаю ржать! Ну почему так смешно? Никак не пойму! Вроде ничего весёлого не происходит, ну кроме развалившейся под нами койки.

— Предупреждаю сразу: у меня хреново с ранними подъёмами. То есть если ты привык вставать в пять утра и доить корову, то я пас.

Дикарь тоже смеётся и продолжает меня трогать. Он тяжело дышит и гладит моё тело. Мне очень нравится его ненасытность, такое ощущение, что он ждал этого всю жизнь.

Мне не хватает воздуха, тело лежит в неудобной скрюченной позе, и от сапог отекают ноги, но мне всё равно очень хорошо. Радостно на душе. Я счастлива.

В открытой двери спальни видно коридор, где между цветов, подняв хвост, блуждает Васька.

Дикарь тянется к моим ногам и аккуратно расстёгивает молнии. Стягивает сапоги, отбрасывает в сторону, дорывает колготки, выкидывает их туда же и, глядя в глаза, целует икры. Массирует, гладит, ласкает.

По телу снова ползут мурашки.

Уже не хочется смеяться. Так сладко и волнительно. Дышу как неопытный пловец, который совершенно не умеет рассчитывать силы и может просто не дотянуть до борта. Сдохнуть от вожделения.

Закрыв глаза, наслаждаюсь массажем.

А Михайлов молчит. Затем как будто стартует. Между нами возрастает напряжение. Распахнув ресницы, ловлю его сосредоточенный взгляд.

— Я помню, из-за чего ты ушла от меня, Забава!

Ну вот, момент испорчен. Вздыхаю. Всё волшебство как рукой сняло. Я тоже помню, из-за чего ушла.

Но если начну эту тему, то мы снова поссоримся. А я не хочу этого. Он ведь всё равно не скажет, только расстроюсь, что он мне не доверяет и по-прежнему скрывает причину их с Елизаветой развода.

Не могу с собой совладать. Меня резко охватывает печаль, как будто скрылось солнце и всё стало серым. Дикарь не прекращает движений руками, его взгляд неподвижен.

Он чувствует, что я скисла.

Сейчас или никогда. Не скажет — не поеду к нему. Опять я завожусь на эту тему. Дышу через нос, кошусь в его сторону. Это ведь вопрос доверия. Если он меня любит, разве я не должна знать, что случилось с их парой?

Ведь Елизавету он тоже любил. Они были женаты. В крови разгорается костёр ревности. Понимаю, что плавно всё порчу, но уже села на коня и не могу остановиться.

Михайлов всё чувствует.

— Я очень люблю детей, Забава. Всегда хотел малого пацана. Не знаю. Обычно мужики боятся отцовства, а мне вот хотелось. Младенца, похожего на меня, чтобы положить его на руку от локтя до ладони и угукать как ненормальный.

Просто не дышу. Слежу за каждым его словом, впитываю как губка. Уже и не замечаю, что лежу на полу враскорячку между стенкой и кроватью.

— Елизавета бесплодна? — опережаю события, заглядывая в чёрные глаза.

Он снова улыбается, но как-то трагично, даже грустно, теперь его глаза вспыхивают как у хищника, почуявшего добычу. Ему неприятно об этом говорить, но он старается ради меня.

Гладит мои ноги. Я протягиваю руку и кладу свою ладонь на его.

— Нет. Она совершенно здорова. Вначале она просто тянула резину. Мне казалось, что она действительно не готова. Некоторые женщины не сразу могут решится стать матерью.

— А потом? — Проталкиваю накопившуюся слюну.

В горле саднит, как бывает от сильного крика.

— Что было потом?

— Она забеременела, — загадочно улыбнулся дикарь, а меня задушило ревностью.

А что, если у него есть ребёнок? Тогда почему Елизавета вызывает у него оскомину? И почему Степановна так к ней относится?

— Я был безумно счастлив, — втягивает воздух, отворачивается.

Нет, нет, нет. Я не хочу, чтобы он отдалялся. Мне физически нужно, чтобы Данила, рассказывая это, смотрел мне в глаза.

Прикасаюсь к его лицу, нежно глажу подбородок, лаская жёсткую щетину.

Хотя всё равно ревную. Очень. Даже не могу передать, насколько сильно. Он хотел от неё детей.

— А что было потом? Она родила?

— О да, она родила! — усмехается.