Надежда Храмушина – Тени на чёрной воде (страница 22)
Бабушки заулыбались, а мы пошли к дому. Раздался звонок. Звонила Светлана Николаевна:
–Ольга Ивановна! Мы все едем к вам. Леночкин знакомый нас отвезёт в Калюткино. Приедет приблизительно через час за нами.
– А кто все?
– Мы с Дашей, и Лидия Фёдоровна с Катей. Позвонила сестра Лидии Фёдоровны, Анна Фёдоровна, и рассказала нам про прощение. Лидия Фёдоровна и Катя едут, чтобы тоже попросить прощения.
– Понятно. А вы зачем с Дашей едите? Вам не надо просить прощения.
– Да как не надо! Я, как услышала про то, что надо раскаяться, сразу вспомнила, сколько у меня грехов в жизни было! Сколько я слёз другим принесла. Мои грехи может и не смертельные, но ради Дашки тоже хочу покаяться.
– Так ведь для этого не надо ехать сюда, в реке стоять, можно в церковь сходить.
– Да мы уж тут все вместе. Ради наших детей. И ещё, мы простили с Дашей Анну Фёдоровну, и не держим на неё зла.
И так она сказала это, что у меня слёзы навернулись. Я повернулась к Илье и сказала:
– Я тоже буду просить прощения сегодня. Вместе со всеми.
– Коллективное помешательство! – Он махнул рукой и зашёл во двор.
С порога он спросил у Сакатова:
– Сюда едет целая делегация просить прощения, Ольга тоже собирается к ним присоединиться. Ты, случайно, не собираешься вместе со всеми в речке каяться?
– Да, я тоже подумал, мне тоже есть в чём раскаиваться, и я чувствую, что должен это сделать сегодня.
– Похоже, река сегодня выйдет из берегов от желающих покаяться!
Светлана Николаевна, Даша, Лидия Фёдоровна и Катя приехали в шестом часу вечера. Дашу с двух сторон поддерживали Светлана Николаевна и Катя. Они провели её в дом, баба Нюра убрала покрывало, взбила подушки, и Дашу положили на кровать. Все собрались в комнате. Мы с Сакатовым рассказали им всё, что узнали про пауков и Птошала, Сакатов ещё раз сказал про ритуал прощения и добавил:
– И вот ещё. Сегодня я снова с Гавриловым разговаривал, и он мне вот что сказал. Что у человека, на которого наложено какое-то проклятье, обычно бывает слабость. Мы это и видим сейчас у Даши. И чтобы поддержать человека, надо на бумажке нарисовать крест, и приложить к тому месту, где у неё стоит клеймо, или в нашем случае, сидит паук.
Катя моментально достала с полки листок бумаги, нарисовала на нём крест и примотала его на кусок бинта к запястью Даши. Я вспомнила про свой оберег, достала его из сумки и вложила в руку Даши и сжала руку её в кулак. Даша мне слабо улыбнулась, но по взгляду, брошенному на меня, я поняла, что она меня не помнит. Сакатов продолжил:
– Гаврилов этот занимается изучением полезных свойств некоторых растений, а в свободное время он изучает народные заговоры, обереги, этим он занимается уже давно, и добился значительных успехов. Он посоветовал, что надо над Дашей петь.
Мы переглянулись. Светлана Николаевна переспросила:
– А что петь-то?
– Он просто сказал: «Пусть поют, всем будет легче». – Сакатов развёл руками.
И вдруг раздался чистый девичий голос:
Ой, то не вечер, то не вечер.
Ой мне малым мало спалось.
Мне малым мало спалось,
Ой, да во сне привиделось.
Это запела Катя, она подошла и села на край кровати к Даше, взяв её за руку. Песню подхватили Лидия Фёдоровна со Светланой Николаевной:
Мне во сне привиделось,
Будто конь мой вороной
Разыгрался, расплясался,
Ой, да разрезвился подо мной.
Они все окружили кровать, на которой лежала Даша, и тихо пели. К ним присоединился низкий и приятный голос. Баба Нюра подвинула табуретку и, опершись об изголовье кровати, подхватила куплет.
Мы втроём вышли на улицу.
–А мы дверь в сарай закрыли? – Спросил вдруг Сакатов Илью.
Мы кинулись в огород. Когда подошли к подвальной двери, и увидели, что она распахнута настежь, то сразу стало нам всё понятно, что мы натворили. Посреди плотной паутины был лаз из глубины подвала наружу. Это мы не могли пробиться через неё в комнату, а для того, кто заполнил своей пряжей всё помещение, не составило большого труда покинуть через неё свою темницу.
– И где нам его теперь искать? – Спросил Илья.
– Что нам теперь от него ждать? Вот наш главный вопрос. – Сакатов почесал затылок – Он за месяц сидения в тёмной комнате без еды первым делом займётся организацией ужина.
– Значит, полундра, свистать всех наверх. – Вздохнул Илья – Пошли искать это чучело по деревне.
– Начнём с огорода Анны Фёдоровны. – Подсказал Сакатов.
– И с дома. – Добавила я.
Вот так, под задушевные песни женщин, мы проверили все места в доме, где мог скрываться беглец. Потом все постройки во дворе, теплицы и огород. Как и следовало ожидать, паука мы не нашли.
– Слушай, а что, песни на пауков как-то по-особому действуют? – Спросила я Сакатова.
Он внимательно посмотрел на меня, потом ответил:
– А это не для паука. Ты что, подумала что для паука?
– Для Даши?
– Не только для Даши. Это для них для всех. Они все измучены, потеряны. А песня, как и работа, как и рукоделие, сближает. Когда люди вместе что-то делают, они ближе друг к другу становятся. В старые времена зимой девушки и женщины собирались в одной избе и вышивали, пряли, ткали вместе. И пели. На поле выходили женщины, тоже все вместе и с песнями. У крестьянок всегда трудная была жизнь. На них было всё хозяйство, дети, и в поле они с мужиками наравне работали. Хватало, в общем, забот. Что, думаешь, никогда не накатывало на них чувство безысходности, тяжести? Конечно, всё было. Вот они и выкладывали свою душу в песне.
Мы не спеша прогулялись возле ближайших домов, обошли дома со стороны леса, разглядывая каждый закуток. Проходя мимо дворов, мы прислушивались, не раздастся ли стрекот, или не закричит ли кто, увидев нашего беглеца.
– Наверное, он уже давно в лесу. – Предположил Сакатов – На человека он не будет нападать, даже нечего тут бояться. Собака для него тоже великовата. Кошку не поймать, и если поймает, то не удержит. И потом, он проклятье определённой семьи, а не всей деревни. Может, и не надо тревожиться.
– Не надо тревожиться? У нас пятикилограммовый паук сбежал! – Воскликнула я.
Мы ещё долго ходили по улице, до самой темноты, прошли снова кромкой леса, но паука так и не смогли отыскать. А когда стало совсем темно, смысла в нашем поиске не осталось никакого. Чёрный паук в тёмном лесу. Чёрная кошка в тёмной комнате. Я очень расстроилась. Сидел он там спокойно в подвале, а мы решили сделать доброе дело! Я в мыслях ругала себя, ругала Сакатова, Илью, но делу это не помогло.
Мы стояли во дворе и ждали, когда все выйдут из дома. Вышла Светлана Николаевна, ведя под руку Дашу. Мне показалось, или Даша на самом деле увереннее стоит на ногах? Вышли Катя и Лидия Фёдоровна. Баба Нина вышла последняя. На ней было длинное чёрное платье, а на голове был завязан чёрный платок. Она не подняла на нас головы, а просто молча сразу пошла к воротам. На улице не было ни одного человека, только где–то недалеко играла музыка, и слышался смех.
– Я останусь здесь. – Тихо сказал Илья – Не пойду с вами.
Мы с Сакатовым шли последними. Баба Нюра шла первая, и её чёрный силуэт сливался с темнотой деревенской ночи. Никто ничего ей не говорил, никто ни о чём не спрашивал. Она просто пришла на берег и встала. Мы встали с ней рядом. Река успокаивающе накатывала свои волны на берег и сразу же отползала назад, чтобы снова вытолкнуть к нам очередную волну. Я сняла обувь и прошла по кромке воды. Тёплая. Но меня всё равно била лёгкая дрожь. Я оглянулась. Катя тоже сняла обувь и подошла ко мне:
– Ничего, что от луны только серп виден? Сколько звёзд!
– Да, сегодня удивительно чистое небо! Сакатов говорит, что для того, чтобы просить прощения, совсем не важна ни фаза луны, ни место, ни время.
– Такие очевидные истины Алексей Александрович говорит, мы и так должны были их всегда знать!
– Мы их всегда и знали. Но забыли о них. А теперь нам о них напомнили.
Баба Нина зашла в воду, и встала на колени. Она прижала руки к груди и опустила голову. Рядом с ней опустилась её сестра. Катя встала рядом с Лидией Фёдоровной. Светлана Николаевна, подвела Дашу к ним, и та опустилась на колени рядом с бабой Нюрой, с другой стороны возле неё опустилась на колени Светлана Николаевна. Они так и стояли все в один ряд, а вода серебрилась рядом с ними, и казалось, что силуэты женщин скользили по воде, не касаясь её. И было в этом что-то торжественное, даже тихий шум реки стал другим, словно река прислушивалась к их мыслям, решая, открыть ли им свой заповедный мир.
Сначала все просто стояли, долго стояли. Но потом головы их будто поникли, а плечи стали у́же, съежились, и они сами стали меньше. У бабы Нюры задрожали плечи, она всё больше и больше наклонялась над водой. И вот громкое рыдание вырвалось из её груди, и пронеслось над рекой, как рухнувшая в воду лавина. Оно было как освобождение, эта выпущенная из груди тяжесть, которая сидела в ней все эти годы. Я встала на колени позади них и словно застыла, впустив в себя оцепенение, которое сковало моё сердце и всё моё тело.
Горько плакала Катя, наклонившись к плечу Лидии Фёдоровны. Та гладила рукой её голову, а другой рукой вытирала свои слёзы. Светлана Николаевна прижала к себе Дашу, которая опустила в воду руки и они обе плакали, а Даша дрожала, то ли от холода, то ли от страха.
Над рекой вдруг повисла тишина, на какое-то время оглушив нас своей тяжестью. Свет от луны стал ярче, и её отражение в воде застыло. Где–то на середине реки от воды пошёл синий свет, принеся с собой тёплый ветер. Рябь на воде сразу очертилась светлыми линиями, которые огибали нас, словно отделив границу между миром живых и неживых. Синий неясный свет плавно поплыл к нам, и та поверхность, откуда он уходил, становилась чёрной, как зловещая пропасть в небытие. В том месте, где собрался свет, вода приподнялась, словно скатываясь со спины гигантского кита. Потом из воды начали подниматься светлые фигуры, будто сотканные из тонких стеклянных нитей. Вода несла их к нам, и мы слышали, как ветер проходит сквозь них, создавая немыслимую музыку, похожую на плач. Пять светлых фигур. Они замерли в паре метров от нас. И мне показалось, что незримая преграда отделила бабу Нюру и пять этих силуэтов от всех остальных. За этой преградой была боль, которая не утихла с годами, не стала меньше, а стала только тяжелее. Я не знаю, говорили ли с ней светлые фигуры, или просто молчали, но плечи бабы Нюры всё так же сотрясали рыдания, которые мы больше не слышали, а голова её была так низко опущена, что я видела только её сгорбленную спину.