Надежда Федорова – Письма под штукатуркой (страница 2)

– Ты его знаешь? – пристально глядя на неё, спросила Марина.

– Мы… пересекались по работе в Москве, – с трудом выдавила Настя, надеясь, что голос не выдаст внутренней бури.

– Маленький мир, – философски заметила Марина, но во взгляде её читалось понимание, что за этой фразой кроется нечто большее. – Ну что ж, завтра тебе предстоит встреча и с принципиальным каменщиком, и, возможно, со старым знакомым. А сегодня – отдых.

Но отдыха не получилось. Позже, оставшись одна в комнате, Настя стояла у окна и смотрела на тёмный сад. В голове крутились обрывки мыслей: провал в Москве, холодные глаза Петра, тёмная история дома, мрачный каменщик с тяжёлым наследием. Она приехала за спасением, а оказалась в паутине, сотканной из прошлого – и своего, и этого города.

Она подошла к чемодану и нащупала в боковом кармане маленький, потёртый блокнот. Её личный «дневник архитектора». На первой странице было написано: «Сохранить значит понять. Понять – значит почувствовать». Она открыла его на чистой странице и, взяв ручку, вывела дату. А потом, почти не думая, нарисовала контур дома с характерным фронтоном и эркером – Дома Рощина, каким она помнила его с детства. И каким видела на свежих, печальных фотографиях в техническом отчёте: с выщербленными стенами, заколоченными окнами и призрачной пустотой в глазницах проёмов.

За окном ветер усилился, зашелестел голыми ветвями, словно торопясь рассказать какую-то старую, забытую историю. Настя вздрогнула, почувствовав внезапный, иррациональный холод. Ей показалось, а может, и не показалось, что в глубине сада, за кружевом ветвей, на мгновение мелькнул слабый, жёлтый огонёк – будто в окне дальнего флигеля. Но, приглядевшись, она увидела только густую, непроглядную тьму.

Она закрыла блокнот. Завтра. Завтра она впервые за десять лет ступит на порог этого дома. Не как турист, не как ностальгирующая горожанка, а как тот, кто должен вдохнуть в него жизнь. Или разгадать его тайны. Или стать его следующей жертвой. Эта мысль, тревожная и неотвязная, засела где-то глубоко внутри, когда она ложилась в чужую, пока ещё неудобную кровать.

А за стенами дома, в сыром октябрьском мраке, старый город спал, храня под слоями времени и штукатурки свои письма. Ожидая того, кто начнёт их читать.

Глава 2. Камень преткновения.

Утро началось с обманчивого осеннего солнца, которое заливало комнату Насти жидким янтарём. Она проснулась с ощущением странной пустоты, как будто её московская жизнь осталась где-то за горизонтом, в другом измерении. Первым делом проверила телефон – ни новых сообщений, ни рабочих писем. Тишина была оглушительной. В Москве в это время уже кипел день: конференц-звонки, беготня по инстанциям, нервный кофе из бумажных стаканчиков. Здесь же было слышно лишь карканье ворон в саду и отдалённый гудок поезда.

Марина, уже бодрая и пахнущая корицей, накормила её завтраком – сырники с малиновым вареньем собственного приготовления.

– Не смотри на меня так, как на врага, – сказала она, заметив, как Настя ковыряет вилкой в тарелке. – Поешь. Сегодня тебе понадобятся силы. Илья Савельев – не тот, с кем можно встречаться на голодный желудок. У него взгляд бурового сверла.

– Ты его хорошо знаешь? – спросила Настя, всё же откусив кусочек. Варенье оказалось удивительно вкусным, терпким и не приторным.

– Знакомы. Он иногда заходит за кофе. Молча выпивает эспрессо у стойки, смотрит в окно и уходит. Разговаривает мало. Но раз попыталась посплетничать про одну местную дамочку, так он так холодно на меня посмотрел, что я неделю отогревалась. Сказал: «Марина, у меня работа есть, и у вас, наверное, тоже». Вот такой.

Настя вздохнула. Воспитать в себе дипломатию – вот её задача на сегодня.

Дом купца Рощина стоял в самом сердце старого города, на пересечении улицы Ленина и тихого Соборного переулка. Когда-то это было самое престижное место: трёхэтажное кирпичное здание в стиле эклектики с элементами псевдорусского стиля – кокошники над окнами, фигурная кладка, массивный эркер, поддерживаемый каменными консолями в виде сказочных зверей. Теперь же дом напоминал величественного, но смертельно раненного зверя. Окна были забиты щитами, на фасаде зияли трещины, как шрамы, а по стенам ползла чёрная плесень, словно траурный креп. От некогда роскошного парадного крыльца остались лишь обломки ступеней, покрытые жёлтой опавшей листвой.

Но даже в таком состоянии дом имел мрачное достоинство. Он владел пространством вокруг себя, заставляя современные двухэтажные постройки казаться картонными декорациями. Настя остановилась напротив, достала планшет и сделала несколько снимков. Её архитекторский взгляд автоматически анализировал: фундамент, судя по всему, не тронут; кровля частично обрушена; главная проблема – южная стена, где кладка начала «выпирать». Требуется серьёзное укрепление.

От дома пахло сыростью, тлением и временем. И ещё чем-то металлическим – сваркой, резкой камня. Звуки доносились со стороны двора: ритмичный стук, скрежет, приглушённые мужские голоса.

Обойдя здание по скользкой от влаги брусчатке, Настя вышла во внутренний двор. Здесь царила иная картина – оживлённая, почти воинственная. Под навесом из синего брезента был развернут временный цех. Стояли станки: отрезной по камню, шлифовальный. Рядом – аккуратные штабели песчаника, известняковых плит, деревянные ящики с инструментом. В воздухе висела мелкая белая пыль, оседая на всё вокруг тонкой вуалью.

Двое мужчин работали у огромной каменной глыбы, установленной на стальных козлах. Молодой парень в заляпанных краской рабочих штанах и серой толстовке орудовал болгаркой, от которой во все стороны летели снопы искр. А второй мужчина, постарше, стоял рядом, внимательно изучал что-то в поверхности камня, проводя по ней пальцами, будто читая шрифт Брайля.

Это должен был быть Илья Савельев. Настя сразу это поняла. Не по фотографии – её она не видела. По осанке. Спина прямая, плечи развёрнуты, даже в простой рабочей куртке чувствовалась выправка, не оставляющая сомнений в его военном прошлом. Он был высокого роста, широк в кости, с руками, которые казались созданными для физического труда – с длинными пальцами, сильными суставами. Волосы тёмные, коротко стриженные, на висках – проседь. Когда он поднял голову, услышав её шаги, Настя увидела лицо – некрасивое в привычном смысле, с резкими чертами, сильным подбородком и глубокой складкой между бровей. Но глаза… Светло-серые, почти прозрачные, как дымчатый кварц. В них было странное сочетание сосредоточенности и отстранённости. Взгляд бурового сверла, как говорила Марина. Точнее не скажешь.

– Ищу Илью Савельева, – сказала Настя, стараясь, чтобы голос звучал уверенно и деловито.

Мужчина не ответил сразу. Он закончил проводить рукой по камню, что-то про себя оценив, и только потом медленно повернулся к ней целиком.

– Я Савельев. А вы, полагаю, наш новый главный архитектор? Анастасия Орлова. – Голос у него был низкий, немного хрипловатый, без намёка на приветливость.

– Да. Приятно познакомиться. Думала, застану вас в строительном вагончике или на объекте внутри, – Настя сделала шаг вперед, протягивая руку для делового рукопожатия.

Он посмотрел на её руку, затем медленно, будто нехотя, снял плотную рабочую перчатку и пожал её. Ладонь была твёрдой, шершавой от камня и мозолей, но хватка – точной, без лишнего давления.

– Внутри пока делать нечего. Там обмеры, расчёты, ваша часть. А моя начинается здесь, – он кивнул на камень. – С материала. Камень нужно понять, прежде чем его резать.

– Я вижу, вы уже начали, – Настя кивнула на глыбу и молодого парня, который выключил болгарку и с нескрываемым интересом их разглядывал. – Но у меня есть утверждённый проект и спецификации по материалам. В частности, для воссоздания утраченных элементов карниза требуется песчаник определённой плотности и цвета. Я надеюсь, образцы были согласованы?

Илья Савельев медленно выдохнул, и в его глазах мелькнуло что-то, что Настя с её опытом сразу распознала как раздражение профессионала, которому диктуют условия «сверху».

– Образцы были. Но образец – это кусок размером с ладонь. А глыба – это история. Вот смотрите.

Он подошёл к камню и снова провёл рукой по срезу. Настя приблизилась. Поверхность была неоднородной: слои разных оттенков серого и бежевого, вкрапления окаменелых раковин, тонкие прожилки ржавого цвета.

– Этот камень из того же карьера, что и исторический. Но карьер – не принтер, госпожа Орлова. Каждая пласта – как страница в книге. Одна – плотная, идеальная для нагрузки. Другая – пористая, с включениями. Если слепо пилить по утверждённым размерам, можно получить элемент, который через два года рассыплется от мороза или потянет влагу, как губка. Нужно «читать» камень. Находить в глыбе место для каждой детали.

Это была поэзия. Но поэзия, идущая вразрез с графиком и сметой.

– Я понимаю вашу точку зрения, – начала Настя, выбирая слова. – Но у нас есть инженерный расчёт нагрузок и чёткие технические требования. Проект прошёл историко-культурную экспертизу. Отклонения от согласованных параметров могут повлечь проблемы при приёмке.

– Приёмка, – он произнёс это слово так, будто оно было горьким на вкус. – Главное – чтобы бумаги сошлись. А что будет с домом через десять лет – это уже никого не волнует, да?