Надежда Федорова – Письма под штукатуркой (страница 10)

Настя увеличила изображение. На шее у женщины висел кулон. Непростой. Что-то вроде печатки или маленького медальона. Форму разглядеть было невозможно, но… Настя присмотрелась. Уж не вензель ли это? Переплетённые буквы?

Её сердце заколотилось. Она схватила листок, на котором сделала копию письма (Илья прислал фото на телефон). Посмотрела на оттиск печати на конверте. «С» и «О». Переплетённые. Совпадение? Или… ключ?

Она распечатала фотографию Анны как можно крупнее. Да, кулон. Он был слишком мал на снимке, но форма… Она казалась похожей.

Настя откинулась на спинку стула, охваченная дрожью. Кулон. Печатка. Ключ? «Ключ от тайника – у нашего общего друга. Он знает, что делать. Если я исчезну, он передаст его тебе. Только тебе».

А если не передал? Если не успел? Если кулон так и остался у Анны, а потом затерялся? Или… если он не у Анны, а спрятан там же, в доме? Или его нашёл и спрятал дед Ильи?

Мысли неслись вихрем. Она смотрела на фотографию сурового, красивого лица Анны Орловой. Женщины, которая, возможно, так и не получила ключ от своей тайны. Женщины, чьё прошлое теперь стучалось в дверь к её праправнучке.

За окном совсем стемнело. Настя подошла к нему и снова посмотрела в сторону Дома Рощина. Он был тёмным силуэтом на фоне немного более светлого неба. И вдруг… да нет, не может быть. В угловом окне второго этажа, в том самом «будуаре», мелькнул слабый, желтоватый свет. Не электрический. Свечной. Он горел ровно несколько секунд, а затем погас, словно кто-то задул пламя.

Настя замерла, не в силах пошевелиться. Холодный пот выступил на спине. Это не было игрой света. И не галлюцинацией. Кто-то был в доме. Кто-то, кто знал о тайнике. Или искал его. Или… охранял.

Она схватила телефон, чтобы позвонить Илье. Но остановилась. Что она скажет? «Я видела призрак»? Он подумает, что она сошла с ума от усталости. Но свет был реальным.

Она опустила телефон, продолжая смотреть в темноту, где только что горел огонёк. Дом не просто помнил. Он бодрствовал. И наблюдал. А они с Ильей были всего лишь новыми актёрами в его старой, бесконечной пьесе. Завтра она войдёт в него снова. И на этот раз поднимется на второй этаж. В ту самую комнату. Она должна была узнать, кто или что зажигает там свет.

Глава 6. Визит к отцу.

Туман за ночь не рассеялся, а лишь сгустился, превратив Кожино в монохромный рисунок тушью. Контуры домов плавали в молочной дымке, звуки были приглушёнными, далёкими. Этот мир словно отступил на шаг, готовясь к чему-то важному.

Настя ждала Илью у входа в кофейню, кутаясь в шарф. Она почти не спала – образ свечи в окне второго этажа стоял перед глазами, сливаясь с лицом Анны Орловой из фотографии. Она скачала изображение кулона в хорошем разрешении и распечатала. Теперь этот листок лежал у неё во внутреннем кармане, как талисман или, может быть, карта.

Илья появился из тумана беззвучно, как призрак. Он был в той же тёмной куртке, лицо казалось ещё более уставшим, чем вчера.

– Готовы? – спросил он без предисловий.

– Да. Он… что, согласился нас видеть?

– Не совсем. Он сказал: «Пусть приходит, если не боится старого ворчуна». Это максимально гостеприимное приглашение, какое он мог сделать.

Они пошли не по центральным улицам, а по глухим переулкам, петляя между покосившимися заборами и сараями. Окраина. Дом Олега Савельева стоял в конце тупиковой улицы, упиравшейся в заброшенный пустырь, заросший бурьяном и молодыми ёлочками. Дом был старым, одноэтажным, бревенчатым, когда-то покрашенным в синий цвет, теперь облезшим до серого дерева. Но он поражал своей… ухоженностью. Ни одна доска не скрипела, ставни были плотно подогнаны, на крыше – свежий тёмный шифер, а у крыльца аккуратно сложена поленница дров, прикрытая брезентом. Это был не дом отчаявшегося человека, а крепость отшельника, сознательно отгородившегося от мира.

Во дворе, несмотря на позднюю осень, цвели несколько кустов хризантем – жёстких, ярко-жёлтых, будто выкованных из металла. И пахло не затхлостью, а дымом из трубы, смолой и свежеструганным деревом.

Илья, не колеблясь, поднялся на крыльцо и постучал в дверь своеобразным ритмом: два коротких, один длинный. Свой пароль.

Изнутри послышалось шарканье, щелчок засова, и дверь открылась.

Олег Савельев был не таким, как представляла Настя. Она ждала сгорбленного, опустившегося старика. Перед ней стоял высокий, прямой, как ствол сосны, мужчина. Лет семидесяти, но с мощными плечами и руками, которые и сейчас могли бы удержать тяжёлый камень. Лицо было изрезано глубокими морщинами, как руслами высохших рек, но кожа – обветренной, жёсткой, а не дряблой. Волосы, коротко остриженные, были белыми, как первый снег. Но главное – глаза. Тёмно-серые, почти чёрные, глубоко посаженные. В них горел не огонь безумия или озлобленности, а холодный, ясный, неумолимый свет разума. Он смотрел на Настю оценивающе, без приветствия, а затем перевёл взгляд на сына.

– Вошёл бы уже, холод пускаешь.

Голос был низким, раскатистым, с характерным каменщицким хрипом, но без дрожи.

Они вошли в сени, а затем в основную комнату. Внутри было чисто, аскетично и… неожиданно уютно. Большая русская печь, добротный деревянный стол, лавки вдоль стен, несколько старых, но крепких стульев. На полках – не хлам, а инструменты, аккуратно разложенные по видам и размерам: стамески, рубанки, ножовки. На стене – увеличенная, в самодельной рамке, фотография молодого Олега с женой (красивая женщина с мягкой улыбкой) и маленьким Ильёй на руках. И книги. Неожиданно много книг: по геологии, истории, архитектуре, старые справочники по каменному делу.

– Садитесь, – бросил Олег, указывая на стол. Сам остался стоять, прислонившись к притолоке печи, скрестив на груди мощные руки. – Илья сказал, у вас вопросы. Какие могут быть у московской архитекторши вопросы к старому каменщику?

Тон был откровенно враждебным. Настя почувствовала, как съёживается внутри, но заставила себя выпрямиться.

– Здравствуйте, Олег… Олег Иванович. Вопросы не столько по каменному делу, сколько по истории. По Дому Рощина.

При упоминании дома старик не дрогнул, но его взгляд стал ещё более пристальным, будто сканирующим.

– Дом стоит. Разваливается. Что там ещё за история?

– Мы нашли кое-что, – осторожно начала Настя. – При реставрационных работах.

Олег перевёл взгляд на Илью. Тот молча кивнул, подтверждая.

– И что же вы там, в своих московских чертежах, не предусмотрели? – спросил старик с едва уловимой издёвкой.

– Мы нашли тайник, – прямо сказал Илья, устав от прелюдий. – В кладке. Письмо. 1947 года. От Сергея Орлова к Анне Орловой.

Наступила тишина. Тихая, но звенящая, как натянутая струна. Настя увидела, как пальцы Олега, лежащие на согнутой в локте руке, непроизвольно сжались, костяшки побелели. Но лицо оставалось каменной маской. Только в глубине тёмных глаз что-то мелькнуло – мгновенная, дикая вспышка… страха? Паники? И тут же погасла, задавленная железной волей.

– Ну и нашли. Старые бумажки. Чего ждали от старого дома? Люди жили, писали друг другу. – Он отмахнулся, словно от назойливой мухи. – К моему делу отношения не имеет.

– Письмо упоминает «общего друга», который должен был передать ключ, – не отступал Илья. Его голос был спокойным, но твёрдым. – Каменщика. Дед Игнат, да?

Олег замер. Казалось, он даже перестал дышать. Комнату наполнило напряжённое молчание, в котором было слышно только потрескивание дров в печи.

– Мой отец, – сказал Олег наконец, и голос его звучал глухо, будто из-под земли, – был честным мастером. Делал свою работу и держал язык за зубами. В те времена это было единственным способом выжить. И я научился тому же. Выживать. И молчать.

– Но вы знаете, о чём это письмо, – настаивала Настя. Её собственный голос прозвучал удивительно уверенно. – Вы знаете, что такое «Собрание». И где оно может быть.

Олег медленно отодвинулся от печи и сделал несколько шагов к столу. Он был огромным, и его приближение ощущалось физически, как нарастающее давление.

– Молодая женщина, – произнёс он, и каждое слово падало, как тяжёлый булыжник, – вы играете с огнём. Вы копаетесь в вещах, которые давно следовало оставить в покое. Эти истории… они не закончились. Они просто уснули. И своим любопытством вы можете разбудить не то, что хотели бы найти.

– Что вы имеете в виду? – спросила Настя, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

– Я имею в виду, что в этом городе у стен есть уши, а у прошлого – длинные, цепкие руки. Орловы… – он произнёс фамилию с каким-то странным, горьким почтением, – они принесли много беды. И себе, и тем, кто был рядом. И кажется, их судьба не отпускает своих. – Он посмотрел прямо на Настю, и в его взгляде было что-то почти пророческое. – Вы похожи на неё. На Анну. Тот же взгляд. Упрямый. Не знающий страха. Или не показывающий его.

Это сравнение ошеломило Настю. Она не знала, что чувствовать – гордость или ужас.

– Я хочу понять, – сказала она просто. – Хочу понять, что произошло. И, может быть… помочь. Если что-то можно ещё спасти.

Старик смотрел на неё долго, будто взвешивая её искренность на невидимых весах. Потом его взгляд перешёл на Илью, и в нём мелькнуло что-то сложное – усталость, боль, и тень того самого страха.

– И ты ввязался в это, сын? – спросил он.