Надежда Дорожкина – Пепел заговора (страница 9)

Дворец и все его обитатели уж давно погрузился в сон.

Небет, закутанная в темный плащ, скользнула между кустами граната, где её уже ждал Камос. Его лицо, обычно столь надменное, сейчас выражало нетерпение.

– Ты уверена, что всё сработает? – прошептал он, хватая её за руку.

Небет улыбнулась, её глаза сверкали в темноте, как у кошки:

– Жрец Уджагорует сыграл свою роль безупречно. Фараон убеждён, что сам Тот явился ему во сне. Завтра, после праздника Хатхор, он объявит о вашем браке с Исидорой на пиру.

Камос сжал кулаки:

– А когда свадьба? Мы можем ускорить это?

– Нет, – резко оборвала его Небет. – Фараон поручил жрецам вычислить благоприятную дату. Здесь мы бессильны. Но пока ждём – работаем над остальным.

Её пальцы впились в его плечо:

– Город Буто в Дельте – вот где мы нанесём удар. Он достаточно велик, чтобы оправдать поездку фараона. Не самый близкий город к пустыне, но это тоже решаемо. К тому же в соседнем пограничном номе уже есть несколько поселений нубийцев, им там не удивляются. В Буто можно устроить «нападение» во время осмотра места для нового храма Тота.

Камос задумался:

– Но как убедить отца поехать именно туда?

– Оставь это мне, – прошептала Небет. – Я посею в его уме мысль, что храм должен стоять там, где Тот впервые явился людям. А теперь иди.

Она растворилась в тени, оставив Камоса одного под луной, которая вдруг показалась ему слишком яркой.

***

Золотое солнце, только что поднявшееся над водами Нила, залило Мемфис теплым светом, когда врата храма Хатхор распахнулись, выпуская священную процессию. Воздух дрожал от звона систров – тонкого, как шепот самой богини, смешивающегося с мерным боем барабанов. Первыми вышли жрицы в белоснежных одеяниях, их волосы блестели от священных масел, а руки несли золотые изображения Хатхор. За ними плыли, словно тени снов, танцовщицы в прозрачных льняных туниках, их босые ноги скользили по камням, а запястья, унизанные браслетами, рисовали в воздухе замысловатые узоры поклонения.

И тогда появилась она – Исидора, земное воплощение богини.

Её платье, сотканное из золотых нитей, облегало стан, как вторая кожа, переливаясь при каждом шаге, словно поверхность Нила под полуденным солнцем. На голове красовался головной убор – сияющий солнечный диск между изящных коровьих рогов, символ Хатхор. Лицо её было скрыто за тончайшей золотой вуалью, сквозь которую лишь угадывались очертания и мерцание янтарынх глаз – глубоких, как оазис в пустыне. В руках она держала жезл в форме стебля папируса, знак вечного возрождения. Но самое удивительное – на её шее, среди роскоши и блеска, висело скромное деревянное ожерелье с вырезанным символом Исиды, подарок, который не смел и мечтать о таком почетном месте.

Толпа, заполонившая улицы, замерла, затем взорвалась восторженными криками. Женщины бросали под ноги процессии голубые лотосы, их лепестки тут же втаптывались в пыль дороги, наполняя воздух сладким ароматом. Дети, пробираясь сквозь взрослых, тянули руки, надеясь коснуться края одеяния богини. Старики, сидя на крылечках домов, качали головами, шепча древние молитвы – такую красоту не видели со времен юности их прадедов.

У дворцовых ступеней процессию встречал сам фараон. Аменемхет III, облаченный в ослепительно белый схенти и двойную корону, стоял под пурпурным балдахином, окруженный своей семьей. Наследник Тахмурес в золотом схенти с лазурным поясом – цвета воинской доблести – держал за руку свою супругу Сешерибет, чье платье цвета утреннего неба было усыпано серебряными звёздами. Рядом, в темно-красном одеянии, выделялся Камос, его бронзовое ожерелье сверкало, как глаза хищника в ночи. Здесь же стояли младшие дети от наложниц и их матери, среди них ослепительная Небет в пурпурном калазирисе, перехваченном золотой сеткой, составляли живую радугу из дорогих тканей и драгоценностей.

Среди военачальников и главных командующих, выстроившихся по правую руку от фараона, выделялись две фигуры – главнокомандующий Ирсу, чьи руки и грудь покрывали боевые шрамы былой славы, и его сын – Хефрен.

Он стоял, застывший, как каменная стела. Его парадный бронзовый нагрудник с символом Монту, отполированный до зеркального блеска, сверкал в лучах солнца, белоснежный схенти с алым поясом выделялся на фоне загорелой кожи, а плащ цвета охры ниспадал строгими складками. Лицо, было непроницаемо, но глаза… Глаза, синие, как глубины Нила перед разливом, горели таким огнем, что, казалось, могут растопить металл на его груди. Когда взгляд его упал на Исидору, сердце сжалось, будто в тисках, а в жилах вместо крови заструился жидкий огонь. Он видел свой подарок на её шее – этот жалкий кусочек дерева среди золота – и мир вокруг потерял четкость, расплываясь в золотистой дымке.

Фараон спустился к дочери, коснулся её лба священным жезлом, и процессия, обогатившаяся царственной семьей, двинулась обратно к храму. Улицы снова огласились криками восторга, цветы летели под ноги, музыканты удвоили свои усилия.

У врат храма произошло разделение – лишь семья фараона последовала за Исидорой внутрь для финального обряда вознесения даров. Остальные, включая военачальников, остались ждать снаружи. Хефрен, не смея даже вздохнуть полной грудью, стоял, впиваясь взглядом в закрытые двери, за которому исчезло его сердце.

А над Мемфисом солнце стремилось к зениту, заливая город светом, таким же ослепительным и беспощадным, как судьба, что висела над ними всеми.

За тяжелыми кедровыми дверьми, инкрустированными лазуритом, царила прохладная полутьма, пронизанная золотыми нитями солнечного света, пробивающимися сквозь узкие окна под куполом. Воздух был густ от дыма благовоний – мирры, кипариса и священного кедра, – струившегося из массивных золотых курильниц, подвешенных на цепях.

Исидора, всё ещё в образе богини, медленно прошла между рядами резных колонн, изображающих стебли папируса, к самому святилищу, где на возвышении из черного базальта стояла статуя Хатхор в человеческом обличье, но с коровьими ушами и рогами, увенчанными солнечным диском.

Фараон, сняв корону, первым подошел к алтарю. Его могучие руки, привыкшие сжимать меч, теперь бережно подняли золотую чашу с молоком – символ материнства и плодородия.

– О, Золотая Госпожа, – его голос, обычно громовой, теперь звучал мягко, как шорох тростника на ветру, – прими этот дар, как принимаешь ты первые воды разлива, дарующие жизнь Двум Землям.

Он вылил молоко у подножия статуи, и белая струя, словно живая, обвила каменные ноги богини.

Затем вперед вышла Исидора. Словно танец журавля на рассвете, её движения были плавны и точны, когда она возложила к алтарю гирлянду из голубых лотосов, переплетенных с золотыми нитями.

– Как лотос рождается из грязи, но остается чист, – прошептала она, – так и сердца наши стремятся к тебе сквозь мрак неведения.

Завершающий обряд совершила главная жрица. Взяв в руки систр – священный инструмент богини, – она заиграла мелодию, похожую на шепот ветра в тростниках. В такт музыке жрицы начали кружиться, их белые одежды колыхались, как крылья испуганных птиц.

– Хатхор! – возгласила жрица, и эхо подхватило это имя, заставив содрогнуться даже каменные стены. – Ты, что пляшешь на краю мира, напои нас радостью, как Нил наполняет наши поля!

Фараон, стоя на коленях, наблюдал, как последние клубы дыма поднялись к потолку, образуя причудливые узоры, похожие на иероглифы. На мгновение ему показалось, что сама богиня протянула к нему руку из дыма – знак благосклонности.

Когда ритуал завершился, все замерли в молчании. Даже воздух казался осязаемым, густым от святости момента. Затем фараон поднялся, и его семья последовала за ним к выходу – к миру людей, где солнце стремилось к высшей точке своего пути, бросая длинные тени на ступени храма.

Но в святилище, в густеющем сумраке, статуя Хатхор теперь улыбалась чуть шире – или это только игра угасающего света? А на алтаре, среди увядающих цветов, молоко медленно впитывалось в камень, оставляя след, похожий на серебряную слезу.

Пока за тяжелыми кедровыми дверями свершался тайный ритуал для избранных, на каменных плитах храмового двора развернулось иное действо – живое, шумное, пронизанное той самой простой верой, что тысячелетиями питала Египет.

Младшие жрицы, облаченные в льняные одежды цвета речных водорослей, выстроились полукругом перед толпой. В их руках – не золотые систры, а глиняные, но от этого их звон не становился менее сладким.

– Хатхор-Небет-Хуте, – запела старшая из них, и голос её, чистый, как первый крик новорожденного, поплыл над головами собравшихся, – Ты, что поишь поля нашим потом, прими и наши скромные дары!

Толпа зашевелилась. Женщины выносили вперед корзины с ячменными лепешками, дети – гроздья фиников, старики – глиняные фигурки коров, слепленные своими руками. Все это складывалось у подножия переносного алтаря – деревянного, украшенного всего лишь синей краской.

– Как Нил принимает в себя ручьи, – пели жрицы, раскачиваясь в такт, – так прими, Великая, сердца наши!

Они поливали алтарь пивом – тем самым, что варили в каждом доме – и бросали в огонь щепотки ячменя. Дым, густой и душистый, поднимался к небу, смешиваясь с золотыми лучами заходящего солнца.

Но Хефрен не видел этого.