Надежда Дорожкина – Пепел заговора (страница 15)

В зал вошли верховные жрецы Мемфиса, облачённые в белоснежные льняные одеяния, их головы украшали скромные золотые обручи с символами богов, которым они служили. Они склонились в глубоком поклоне, касаясь лбами пола, и начали славословие:

– О, Золотой Гор, дарующий жизнь! Владыка Верхнего и Нижнего Египта, возлюбленный Амоном, умудрённый Тотом, могучий, как Монту! Да живёшь ты, процветаешь и здравствуешь, как Ра в небесах!

Фараон едва заметно кивнул, принимая их почести как должное.

– Встаньте, – произнёс он, и его голос, низкий и властный, заполнил зал.

Жрецы выпрямились, но взоры их оставались почтительно опущенными.

– Вы призваны, дабы исполнить великую волю, – продолжал фараон. – Моя дочь, принцесса Исидора, и мой сын, Камос, должны быть соединены священными узами. Вычислите день, когда звёзды и боги благословят их союз.

Жрецы обменялись быстрыми взглядами. Они знали, что это не просто свадьба – это политический акт, скрепляющий династию. Но звёзды нельзя обмануть, и, если боги не одобрят дату – последствия могут быть страшными.

Главный астроном храма Птаха, старец с лицом, изборождённым глубокими морщинами, сделал шаг вперёд:

– Да будет так, о великий сын Ра! Мы обратимся к небесным скрижалям, изучим движение светил и воздадим молитву Тоту, дабы он открыл нам благоприятный час.

Фараон медленно кивнул.

– Не медлите. Я желаю знать ответ до следующего новолуния.

Жрецы вновь склонились в поклоне, затем, пятясь, покинули зал.

Как только массивные двери закрылись за ними, фараон откинулся на спинку трона, и его лицо, до этого непроницаемое, на мгновение исказила тень усталости.

Он знал: жрецы найдут нужную дату.

Тень усталости ещё не успела покинуть чело владыки, как тяжёлые двери тронного зала вновь распахнулись. В проёме возникла фигура главного зодчего Хепи, человека, чьи руки возводили стены, что веками будут говорить о величии Египта.

Зодчий склонился в почтительном поклоне, его лоб коснулся прохладного каменного пола.

– О, владыка Обеих Земель, солнце, дарующее жизнь, да пребудут твои дни вечными, как течение Нила! – его голос, привыкший командовать сотнями рабочих, теперь звучал почтительно и мягко.

Фараон ленивым движением руки разрешил ему подняться.

– Хепи, – произнёс Аменемхет III, – я задумал возвести храм, достойный великого Тота – владыки мудрости, счёта и письма. Он должен затмить своим величием даже святилища Ра и Исиды.

Глаза зодчего загорелись профессиональным интересом.

– Твоя воля – закон, повелитель. Я приступлю к чертежам немедля. Где желаешь ты видеть этот храм?

Фараон замер. На его лице промелькнуло странное выражение – будто он услышал что-то, недоступное другим. Его пальцы сжали подлокотники трона.

– Мне казалось… – он начал медленно, голос его звучал отстранённо, – что само божество шепчет мне…

Но вдруг оборвал себя на полуслове. Его веки дрогнули, будто он боролся с невидимым противником. Через мгновение он выпрямился, и в его глазах вновь загорелся холодный свет рассудка.

– Я ещё не принял решения. Оставь меня.

Резким жестом он отправил зодчего прочь.

Когда тяжёлые двери закрылись за Хепи, фараон вновь откинулся на спинку трона. Его взгляд устремился ввысь, к расписному потолку, где среди золотых звёзд плыла ладья Ра.

«Буто» – прошептал кто-то в его сознании голосом, похожим на шелест папируса.

Но было ли это гласом бога…

Или чьим-то другим шёпотом?

***

Полуденное солнце, беспощадное и ослепительное, висело над тренировочным плацем, превращая песок под ногами в раскалённую сковороду. Два воина, облачённые в простые льняные схенти и кожаные сандалии, соревновались в меткости – или, по крайней мере, один из них старался сделать вид, что это соревнование.

Принц Тахмурес выпускал стрелу за стрелой, его мускулистые руки двигались с отточенной точностью, словно части хорошо смазанного механизма. Каждый выстрел сопровождался едва слышным свистом рассекаемого воздуха, и вот уже последняя стрела вонзилась в самую сердцевину мишени. Он повернулся к другу с довольной улыбкой, но та сразу же растаяла на его губах.

Хефрен стоял неподвижно, словно статуя, забытая скульптором среди этого пекла. В одной руке он бесцельно вертел стрелу, в другой держал опущенный лук – его пальцы, обычно такие твёрдые и уверенные, сейчас казались расслабленными, почти безвольными. Взгляд его был устремлён куда-то далеко за горизонт, в ту сторону, где за высокими стенами дворца, возможно, в этот самый момент она – Исидора – готовилась к свадьбе, которой не желала.

Между ними всегда существовало молчаливое понимание.

Хефрен никогда не говорил о своих чувствах вслух, но Тахмурес знал. Они выросли вместе, сражались плечом к плечу, делили хлеб в походах. И наследник видел – как темнели синие глаза друга, когда в поле его зрения появлялась принцесса, как напрягались его плечи, будто он сдерживал порыв броситься к ней, как менялся его голос, когда он произносил её имя.

Обычно Хефрен говорил резко, отрывисто – голос командира, привыкшего, чтобы его слушались. Но стоило заговорить об Исидоре, и его слова становились тихими, почти шёпотом, словно её имя было священной молитвой, которую нельзя осквернить громким звуком.

Когда Тахмурес впервые осознал, что между его сестрой и лучшим другом пробежала та искра, первой его реакцией был гнев.

Как старший брат, он хотел защитить Исидору – от чего угодно, даже от собственных чувств. Потом пришло холодное понимание: она – принцесса крови, дочь самого фараона, а Хефрен, пусть и сын доблестного военачальника, пусть и сам заслуживший пост командующего «Стрелы Монту», – всего лишь воин. Их миры были разделены пропастью, которую не перейти даже самой чистой любви.

Но затем, когда буря эмоций утихла, наследник понял главное: Хефрен скорее вонзит клинок себе в сердце, чем позволит хотя бы тени сомнения упасть на честь принцессы. Его преданность была безгранична, его чувства – жертвенны. И в этом осознании было что-то трагически прекрасное – они любили друг друга, но сама судьба сплела для них петлю, из которой не было выхода.

А теперь, глядя на друга, стоящего под палящим солнцем с пустым взором, Тахмурес чувствовал беспомощность.

Что он мог сказать? Какие слова утешения найти?

Он подошёл ближе и молча положил руку на плечо Хефрена. Тот вздрогнул, словно вернувшись из далёких миров, и встретил его взгляд.

– Стреляй, – просто сказал Тахмурес.

Хефрен замер на мгновение, затем резко вскинул лук, натянул тетиву – и выпустил стрелу.

Она вонзилась в мишень ровно в то же место, куда попала последняя стрела принца. Ни слова не было произнесено. Но в этом молчании было больше понимания, чем в тысяче речей.

***

В полумраке святилища, где воздух был густ от дыма мирры и ладана, главный жрец Тота Уджагорует совершал вечернее воскурение. Пламя масляных светильников трепетало, отбрасывая дрожащие тени на лик каменного бога с головой ибиса. Жрец протяжным голосом читал священные тексты, его пальцы осыпали подножие статуи благовониями, когда из темноты бесшумно возник верный слуга.

Пригнувшись, словно тень, слуга приблизился к жрецу и коснулся его уха горячим шёпотом:

– Она здесь.

Уджагорует едва заметно кивнул, не прерывая ритуала, а слуга растворился в сумраке так же тихо, как и появился.

Лишь когда последний клуб дыма вознёсся к потолку, жрец отступил от алтаря и направился к потайной двери за статуей Тота – неприметной, скрытой в резных складках каменных одеяний бога.

Тайная комната была крошечной, освещённой лишь одним светильником, чадившим в углу. Здесь уже ждала Небет, закутанная в тёмную шаль, скрывавшую её лицо. Лишь когда дверь захлопнулась, она откинула капюшон, и в слабом свете пламени блеснули её хищные глаза.

– Фараон решит построить храм Тота в Буто, – прошептала она, не тратя времени на приветствия. – Я уже посеяла эту мысль в его сознании. Но он может пожелать вопросить самого бога, как делал это перед свадьбой Камоса и Исидоры. Если спросит – ты должен подтвердить: Буто избран самим Тотом.

Жрец медленно скрестил руки на груди.

– Почему именно Буто? – спросил он, и в его голосе звучала не просто осторожность, а холодный расчёт.

Небет усмехнулась, и её губы, тронутые пурпурной краской, изогнулись в улыбке, лишённой тепла.

– Ты должен знать лишь свою часть игры, Уджагорует. Если кого-то раскроют, он не увидит всей картины – лишь крошечный кусочек мозаики.

Она сделала шаг ближе, и светильник отбросил её тень на стену – огромную, искажённую, похожую на силуэт крылатой богини возмездия.

– Буто, жрец. Буто.

И прежде чем он успел что-то ответить, она вновь накинула капюшон и выскользнула из комнаты, словно ночной ветер, не оставив и следа своего присутствия.

Уджагорует остался один, и только тихий шелест папирусов в нише напоминал ему, что боги – или те, кто говорит от их имени – всегда наблюдают.

Он потушил светильник и вышел, тщательно закрыв за собой дверь. Заговор рос. Буто становился его сердцем.

***

Солнце, словно раскалённый золотой щит, медленно скатывалось к горизонту, окрашивая сады дворца в пурпурные и янтарные тона. Воздух был наполнен ароматом цветущих лотосов и сладковатым дымком жаровен, отпугивающих назойливых насекомых.