Надежда Дорожкина – Конец времени. Том 2. Битва на краю времени (страница 6)

За Авророй, словно тень, рождённая её собственной решимостью, последовал Аулун. Его высокая фигура в бордовых доспехах и тёмно-багровом плаще скользнула сквозь завесу из лиан с тихой грацией большого хищника. Затем шагнула Изабелла, её плащ цвета медовой росы и белоснежные косы, отливающие серебром, казались единственным светлым пятном в этом мрачном переходе. Замыкала шествие Серамифона, её доспехи светло-бежевого оттенка с золотистыми вкраплениями и плащ на тон темнее, сливались с сумраком, а косы, перехваченные песочной лентой, лежали на спине неподвижно, как плети.

И вот они все стояли посреди бескрайнего моря пепла, залитые холодным светом луны. Вдали, на возвышении, ослепляя своим чудовищным великолепием, виднелся замок Романдуса. Даже ночью он слепил глаза – бесчисленные шпили, обитые золотом, витражи, в которых пойманы и преломлены лунные лучи, золотые стены, отполированные до зеркального блеска. Он был кричащим воплощением тщеславия, насмешкой над окружающей его мёртвой пустотой.

Аврора вздохнула, и в её голосе зазвучала едкая ирония, острая, как лезвие:

– Кажется, мои глаза сейчас ослепнут от его тщеславия.

В воздухе повисло молчаливое согласие остальных, слишком громкое, чтобы его не услышать.

Она сделала уверенный шаг вперёд, намереваясь дойти до невидимой черты, отделявшую эти проклятые земли от мира живых, и пересечь её. Но вдруг замерла, будто наткнувшись на незримую стену. Каждый мускул её тела напрягся, нечто неуловимое витало в мёртвом воздухе.

Изабелла безмолвно подошла и встала у её правого плеча, вопросительно глядя на сестру.

– Ты это чувствуешь? – тихо, почти шёпотом, спросила Аврора, не поворачивая головы.

Изабелла медленно кивнула, её лицо выражало глубокую сосредоточенность.

– Да. Что-то… не могу уловить.

Она положила свою левую руку на правое плечо Авроры, и в этом жесте была древняя, отточенная веками связь. Обе протянули вперёд руки – Изабелла правую, Аврора левую. Их головы склонились, веки сомкнулись. И по их коже, от кончиков пальцев к запястьям и выше, к локтям, поползли золотые узоры. Они переливались, словно жидкое солнце, по светлой коже Изабеллы и по глубокой чёрной коже Авроры, сливаясь в единый поток Силы.

Перед ними пепел взметнулся, будто подхваченный вихрем. Частицы сцепились, сформировав расплывчатый, колеблющийся силуэт, лишённый черт, но полный невыразимой скорби. И в ушах у всех четверых прозвучал голос – тихий, отдалённый, словно доносящийся сквозь толщу времени и камня: «Не пресекайте границу. Ждите у черты.» Пауза, тягучая и многозначительная. «Не пресекайте границу. Ждите у черты.»

Сёстры опустили руки. Золотые узоры растаяли, словно их и не было. Их глаза открылись, и в глазах Авроры бушевала буря. Её лицо исказила гримаса недовольства.

– Она и тут командует! – её голос прозвучал грубо, срываясь на низких, яростных нотах. – Мы пришли её спасать от её же глупости, а она нам тут послания с приказами оставляет!

Изабелла коснулась её руки, пытаясь смягчить гнев:

– Это лишь говорит о том, что она знает, что делает.

Аврора резко повернулась к ней, и её золотые глаза вспыхнули:

– Ты уверена, что она ещё способна здраво мыслить?

Не дожидаясь ответа, она двинулась вперёд к невидимой границе, её плащ взметнулся, взбаламутив пепел.

– Идёмте, – бросила она через плечо, и слова её были остры, как осколки стекла, – Нужно обойти замок. Нам нужны парадные ворота. Будем ждать напротив них.

Глава 3

Сун стоял, заворожённый мерцающим клинком, будто попавший в силки древнего колдовства. Время вокруг него замедлилось, превратившись в тягучую паутину мгновений, каждое из которых длилось вечность. Его пальцы уже почти касались рукояти, когда внезапно – резкая, жгучая боль, впившаяся в горло, как клыки невидимого зверя.

Воздух исчез.

Горло сжалось в тисках незримой длани, перекрыв дыхание с безжалостной точностью палача. Сун судорожно рванулся, но тело не слушалось – мышцы сковал ледяной спазм. Он рухнул на колени в ледяную воду бассейна, брызги взметнулись вверх, осыпаясь хрустальными осколками. Губы раскрылись в беззвучном крике, но вместо воздуха в лёгкие ворвалась лишь леденящая влага.

Это был не его страх. Не его боль.

Сквозь пелену паники проступило осознание – Ли. Они были связаны, их души сплетены невидимой нитью, и сейчас где-то там, в темноте, часть его души умирала. Сердце Сунна бешено колотилось, выстукивая отчаянный ритм, но мысли метались, как перепуганные птицы в клетке. Что пошло не так? Габриэлла… Он чувствовал её – далёкий, но яростный всплеск, будто пламя, бьющееся в каменных стенах. Её гнев, её страх, её жизнь.

Вода вокруг него почернела, слившись с наступающим мраком. Веки стали тяжёлыми, тело – чужим, словно уже принадлежащим бездне. Ещё секунда – и тьма поглотит его навсегда.

И вдруг – рывок.

Невидимые тиски разжались, и воздух ворвался в лёгкие, обжигающий и сладкий, как первый глоток после долгого удушья. Сун судорожно вдохнул, и мир взорвался кашлем, хрипами, слезами, выступившими на глазах. Он согнулся, опираясь ладонями о дно бассейна, вода вокруг него колыхалась, отражая его искажённое болью лицо.

Удушье отступило, но в груди осталось ледяное послевкусие смерти. Он был жив. Они оба были живы. Время заканчивалось.

Тишина в зале повисла, словно тяжёлый занавес перед последним актом трагедии. Габриэлла выпрямилась, её поза была безупречна – ни единого лишнего движения, ни малейшего дрожания в голосе. Она встретила взгляд Романдуса, и в её золотых глазах не было ни страха, ни гнева – только холодная, отточенная ясность, как лезвие, занесённое над обнажённой шеей.

– Чувства, дочь моя, худшее, что может быть, – повторил он, и его голос звучал, как скрип древних врат, ведущих в пустоту.

Но её улыбка не дрогнула. Лёгкая, почти неуловимая, она скользнула по её губам, как первый иней по поверхности зеркала – красивая, но предвещающая стужу.

– Из-за своей надменности и презрения к чувствам, ты не заметил заговора за своей спиной, – произнесла она, и каждое слово падало между ними, будто камень в бездонный колодец, – Тебя предали собственные дочери. Ты понял это только тогда, когда оказался…

Её взгляд медленно скользнул по залу, по позолоченным стенам, по витражам, в которых отражалось вся его надменность и показная спесь, – …в этой клетке тщеславия.

Романдус не шелохнулся, но в его глазах что-то дрогнуло – тень, пробежавшая по золоту, как трещина по идеальной маске. Он смотрел на неё так, будто впервые видел – не дочь, не предательницу, а нечто иное, чему ещё не нашёл названия.

Но она не дала ему заговорить.

– Скажи мне, о бывший великий Правитель Детей Света… – её голос был тихим, но он резал, как шёпот гильотины перед падением, – …чем ты руководствовался, когда решил устроить полное истребление Детей Ночи? Когда убил своих соплеменников, чтобы обвинить в этом других? Когда развязывал войну, манипулируя собственной дочерью, чтобы войско Света выполняла твою волю?

Пауза. Воздух между ними застыл, будто кристаллизуясь от её слов.

– Это был холодный расчёт… или просто честолюбие и нарциссизм?

Она слегка наклонила голову, будто изучая его.

– Это ведь тоже чувства, если ты не знал. Ты испытываешь их, отец. Просто все они направлены на тебя самого.

Её пальцы слегка сжались, но в остальном она оставалась безупречно спокойной – статуя, высеченная изо льда.

– Самолюбие. Надменность. Чувство превосходства над всем живым. Эгоизм… нет, даже не так – эгоцентризм, ведь весь мир существует лишь как зеркало для твоего отражения.

Каждое слово било точно в цель, будто стрела, выпущенная в промежуток между доспехами.

– А ещё жестокость. Безразличие к чужой жизни. Злоба. Презрение.

Она замолчала, позволив тишине впитать её слова. В зале не было ни звука – даже их дыхание казалось приглушённым, как будто сама реальность затаилась, ожидая, что же последует дальше.

Но Габриэлла уже сказала всё, что хотела. И теперь она ждала – не оправданий, не гнева, не ответа. Она ждала, когда отец сыграет по её правилам. Она хорошо его знала. Он твердил о презрении к предсказуемости, но сам того не замечая, грешил этим сам.

Тишина в зале стала густой, как смола, когда последние слова Габриэллы растворились в позолоченном воздухе. Она знала – знала каждой клеткой своего существа – каким будет его следующий шаг. И отец, словно актер, заученно исполняющий свою роль, не разочаровал.

Он встал резко, будто тень внезапно обрела плоть. Он был ранен – не как Правитель, не как стратег, а как отец, чье Эго только что публично растоптали изящными ступнями дочери. Его движение было настолько стремительным, что воздух заколебался, заставив пламя в канделябрах дрогнуть.

Габриэлла поднялась медленно, с царственным спокойствием, будто вставала не перед гневом отца, а, чтобы покинуть скучный прием. Ли-Сун последовал за ней, его поклон был глубок, почтительным. Но она держала голову высоко. Её золотые глаза встретились с отцовскими – два солнца, столкнувшихся в холодной войне.

– Ты злоупотребила моим гостеприимством, Габриэлла, – слова вырывались сквозь стиснутые зубы, каждый слог, пропитанный ядом, – Твоë поведение неприемлемо! Ты портишь весь праздник!

Он шагнул вперёд, и вдруг они оказались так близко, что она чувствовала тепло его дыхания на своей коже. Оно пахло горечью – как будто сама его сущность пропиталась разочарованием.